Слова попали точно.

Слишком точно.

— Я хотела подписать, — призналась я. — На секунду. Чтобы вас не отстранили.

— Я видел.

— И остановили.

— Да.

— Почему?

— Потому что ваша свобода не должна быть платой за мой мундир.

Я посмотрела на пустое место на его груди.

— Вам больно?

Он не стал делать вид, что не понял.

— Да.

Этот ответ был хуже любого героического “нет”.

Я кивнула.

— Тогда тем более не надо было платить мной. Я дорого стою, но не в этой валюте.

Он смотрел на меня несколько секунд.

А потом впервые за все время почти улыбнулся не краем губ, не тенью, а по-настоящему. Усталой, короткой, живой улыбкой, которая исчезла почти сразу, но успела сделать что-то опасное с моим дыханием.

— Запомню, — сказал он.

В дверях появился Тихон.

— Ген... — Он запнулся, будто не знал, имеет ли право использовать прежнее обращение. Потом выпрямился. — Аскольд Ратмирович, полковник Драгунов принял командование. Но часть людей спрашивает, кому подчиняется охрана госпожи Воронец и Светозара Ладожского.

Аскольд посмотрел на меня.

— Формально охрана дома остается за мной.

— А неформально? — спросила я.

— Неформально Кленецкий попробует забрать их через новый приказ до вечера.

— Значит, у нас меньше дня.

Тихон перевел взгляд с него на меня и обратно.

— Что прикажете?

Аскольд на мгновение закрыл глаза. Привычка командовать не исчезает по решению совета. Но приказ сейчас мог стать нарушением.

Он открыл глаза и сказал:

— Я не приказываю. Я прошу тех, кто служит дому Воронцов, а не только знаку на мундире, остаться у лечебного крыла до письменного решения совета.

Тихон кивнул так, будто услышал приказ громче любого прежнего.

— Понял.

Он ушел.

Я посмотрела на Аскольда.

— Вы только что нашли способ отдавать приказ без приказа.

— Я учусь у вас говорить неудобно.

— Осторожнее. Это заразно.

— Уже поздно.

Мы стояли в пустеющем Северном зале рядом со столом, где час назад пытались решить мою судьбу, его должность и цену правды.

За окнами светало.

Снег во дворе стал не черным и не синим, а серым. Обычным. Как утро после слишком долгой ночи.

Но покой не пришел.

Из коридора донеслись быстрые шаги. Милорад вошел без стука, что для него само по себе было плохим знаком.

— Кленецкий запросил доступ к лечебному крылу через новый приказ княгини Ольшанской, — сказал он. — И еще одно.

— Что? — спросил Аскольд.

Милорад посмотрел на меня.

— Савелия Жарина нашли.

Сердце ударило сильнее.

— Где?

— В нижнем городе. Мертвым. А рядом с телом — записка с вашей печатью, госпожа Воронец.

Я не сразу почувствовала холод.

Сначала увидела лицо Аскольда.

Он понял то же, что и я.

Пока мы вытаскивали живого Светозара из-под льда, кто-то уже готовил следующую мертвую подпись.

Живого свидетеля можно запугать, отравить, лишить голоса и спрятать под лед.

Мертвого свидетеля удобнее всего заставить говорить чужой печатью.

Именно поэтому известие о смерти Савелия Жарина прозвучало не как конец одной нити, а как начало новой ловушки. Той самой, которую уже успели разложить на столе до того, как мы нашли Светозара.

Милорад стоял у дверей Северного зала с листом в руке и не торопился повторять сказанное. Он был из тех людей, кто понимал: плохую новость не стоит украшать. От этого она не становится легче, только пачкает слова.

— Где тело? — спросил Аскольд.

После суда он уже был не командующим Северного крыла. Знак с груди лежал на столе у княгини Ольшанской, а оперативные приказы переходили к полковнику Драгунову. Но вопрос прозвучал так, что никто в коридоре не ошибся: перед ними все еще человек, привыкший отвечать за опасность, даже когда у него отняли право отдавать приказы.

— Нижний город, Старые соляные склады, — ответил Милорад. — Нашел городской дозор. Кленецкий уже направил туда Миронега Глебова и канцелярского лекаря. Записку с печатью госпожи Воронец пока держит городской старший, но долго он не выдержит давления.

— Что в записке? — спросила я.

Милорад посмотрел на меня поверх очков.

— Копии нет. По докладу гонца: приглашение Жарину явиться к складам, потому что у вас якобы есть доказательство вашей невиновности. Подпись — Дарина Ладожская-Воронец. Печать — ваша.