Тихон подошел в этот момент, и я была ему благодарна за вмешательство сильнее, чем следовало.

— Генерал, нашли у одного из нападавших.

Он протянул сложенную полоску вощеной бумаги. Аскольд взял ее левой рукой, потому что правая была перевязана, и развернул. Прочитал. Лицо его стало совершенно закрытым.

— Что там? — спросила я.

Он передал бумагу мне.

На ней было всего две строки, написанные быстрым резким почерком:

“Пластину забрать. Письмо сжечь. Если Воронец повернет к Ладоге, нижний ход закрыть до темноты.

Ладожского не выпускать.”

Я перечитала.

Один раз.

Второй.

Смысл не менялся.

Ладожского.

Не “след Ладожского”. Не “вещи Ладожских”. Не “память рода”.

Человека.

Светозар был жив.

И кто-то собирался закрыть нижний ход до темноты.

Я подняла глаза на Аскольда.

Он уже смотрел в сторону темнеющего леса, туда, где за снегом и дорогой оставалось озеро Ладога, старый спуск и место, куда прежняя Дарина не успела дойти.

— Сколько до темноты? — спросила я.

Тихон ответил вместо него:

— Меньше трех часов, госпожа.

Аскольд сжал записку в пальцах так, что бумага хрустнула.

— Разворачиваемся.

Никто не стал спорить.

Даже Ратибор.

Развернуться на зимней дороге оказалось сложнее, чем произнести приказ.

Снег уже начал заметать следы нападения, но кровь на насте еще не успела уйти под белый слой. Раненая лошадь хрипела у перевернутой упряжи. Один из стражников держал ее за повод и говорил тихо, почти ласково, хотя лицо у него было каменным. Писари собирали рассыпавшиеся бумаги, Буревой ругался на Ратибора так обстоятельно, будто это тоже входило в протокол, а Радана, стоя на коленях у пленного, пыталась удержать немотную печать на его горле.

Аскольд уже снова был на ногах.

Это меня злило.

Не потому, что он стоял. Потому что плечо у него кровило через временную повязку, лицо побледнело, а он все равно отдавал приказы так, будто собственная кровь была мелкой канцелярской пометкой на полях.

— Раненых и пленного — в Ладожский дом, — сказал он Тихону. — Двое стражников сопровождают. Пленного передать Евсею под мою печать и печать князя Буревого. Радана?

— Он доживет, если не трогать печать и не задавать вопросов, — ответила она. — Но если его повезут быстро, может сорваться дыхание.

— Пойдет в передних санях. Медленно. До нижнего берега от дома ближе.

— Вы еще и решаете, как мне везти пациента?

— Я спрашиваю.

Радана подняла на него глаза.

— Нет, генерал. Сейчас вы приказали вопросительным тоном. Разница есть, но маленькая.

Аскольд помолчал.

— Как его везти, чтобы он дожил?

— На боку, с приподнятой головой, без тряски. И рядом должен быть человек, который не испугается, если он начнет давиться кровью.

— Возьмите Никиту.

Тихон кивнул.

— Он держал раненых на Ледяной заставе. Справится.

Ратибор, до этого сидевший в снегу и прижимавший к груди пустой уже ремень от украденного тубуса, поднялся.

— Я протестую против изменения маршрута. После нападения мы обязаны вернуться в крепость и передать сведения совету.

Буревой повернулся к нему всем корпусом.

— Вы можете протестовать. Пешком. В сторону крепости. Но я бы не советовал: волки любят людей с громкими правовыми претензиями.

— Князь, это недопустимо.

— Многое сегодня недопустимо. Например, нападать на людей совета, красть ложный тубус и пытаться убить свидетелей. Начнем разбираться с крупного.

Ратибор посмотрел на Аскольда.

— Генерал, вы не имеете права вести госпожу Воронец к неизвестному нижнему ходу после вооруженного нападения. Это ставит под угрозу ее жизнь и найденные предметы.

— Верно, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Даже Аскольд.

— Это ставит под угрозу мою жизнь, — продолжила я. — Как и возвращение в крепость, где Кленецкий ждет с советом. Как и ожидание до утра, пока нижний ход закроют, а Светозара убьют или вывезут. Разница в том, что сейчас у нас есть направление и меньше трех часов до темноты.

Ратибор сжал губы.

— Вы не можете знать, что Светозар Ладожский жив.

Я достала из внутреннего кармана вощеную записку, найденную у нападавшего, и подняла ее так, чтобы он видел, но не мог дотянуться.

— “Ладожского не выпускать”. Мертвых не выпускают.

Буревой хмыкнул.

— Хорошо сказано. Пишите, Ратибор. Для разнообразия полезную мысль.