— Вы давно знали о Ладиславе? — спросила я.

Он не ожидал этого вопроса.

— О чем именно?

— О том, что ее готовили на мое место.

Его лицо стало закрытым.

— После Северного маяка совет предлагал мне расторгнуть брак и заключить новый союз с Морозными. Это укрепило бы Северное крыло перед разбирательством.

— Очень деловой подход к чужой жизни.

— Да.

— Вы согласились?

— Нет.

Я внимательно посмотрела на него.

— Но разводную грамоту подготовили.

— Развод с вами — да. Брак с Ладиславой — нет.

— Почему?

Он ответил не сразу.

За окном снег бил в стекло мягко и настойчиво. Где-то вдалеке закрывались ворота, слышался низкий голос Тихона, потом снова тишина.

— Потому что я не хотел нового брака, — сказал Аскольд. — И потому что дом, который нужно удерживать чужой женщиной вместо правды, уже слабее, чем кажется.

— А меня вы хотели выгнать вместо правды?

Он не отвел взгляда.

— Да.

Ответ был жестким. Неприятным. Честным.

Я сжала пальцы на подлокотнике.

— Вы могли сказать мягче.

— Мог. Но вы просите факты.

— Факты иногда режут.

— Я знаю.

— Нет. Думаю, вы только начинаете.

Он принял и это.

Я вдруг поняла, что меня злит не только прошлое. Меня злит его нынешняя готовность отвечать без защиты. Потому что с человеком, который постоянно оправдывается, легко. Его можно ненавидеть чисто. А с тем, кто говорит “да, я сделал”, приходится думать, что делать дальше.

— Почему вы поверили бумагам? — спросила я. — Не общими словами. Не “были доказательства”. Почему именно вы поверили?

Он подошел к камину, остановился у огня.

— Потому что к тому моменту вы три месяца лгали мне.

Сердце дернулось.

— О чем?

— О Светозаре. О встречах с людьми Кленецкого. О письмах из дома Ладожских. О страхе.

— О страхе?

— Вы говорили, что все в порядке. А потом я находил следы канцелярских допусков, записки без подписи, пустые флаконы лекарей. Я спрашивал, вы молчали или обвиняли меня в недоверии. Я видел не женщину, которую загнали, а женщину, которая что-то прячет.

— И вы решили, что прячет преступление.

— Да.

— А не то, что ее запугали?

Он долго смотрел на огонь.

— Я привык, что в моем доме боятся меня, но не чужих.

Это было сказано тихо. И страшно.

— Тогда ваш дом хуже, чем вы думаете.

— Теперь знаю.

— А раньше?

— Раньше считал, что страх перед приказом лучше хаоса.

— И?

Он повернулся ко мне.

— И ошибался.

Я не знала, что ответить.

Он не просил простить. Не просил понять. Не складывал передо мной красивую версию себя. Просто стоял у камина, высокий, сильный, с серыми глазами и слишком тяжелым спокойствием, и признавал вещи, которые многие мужчины в моем мире не признали бы даже под протокол.

Это не отменяло вреда.

Но меняло будущее.

— Я не она, — сказала я.

Слова вышли сами.

Аскольд не спросил сразу. Не сделал вид, что не понял. Просто посмотрел внимательнее.

— Я вижу.

Горло сжалось.

Опасно. Очень опасно.

Я могла отступить в ложь. Сказать, что имела в виду болезнь, память, перемены. Но сегодня слишком много держалось на точности.

— Я не могу сейчас объяснить все, — сказала я. — Не потому, что хочу обмануть. Потому что сама не понимаю до конца. Но я помню вещи, которых, возможно, не должна помнить. Умею то, чему прежняя Дарина, судя по реакции всех вокруг, не училась. И при этом я не знаю того, что знала она.

Аскольд молчал.

Я заставила себя договорить:

— Если это делает меня угрозой, скажите прямо.

— Это делает вас вопросом.

— Вы опасны, когда у вас вопросы.

— Да.

— Спасибо за честность.

— Но вопрос не равен врагу.

Запястье снова стало теплым.

Я опустила глаза на знак, злясь на эту реакцию. Он не имел права помогать мне чувствовать чужие слова глубже, чем я решила.

— Не думайте, что истинный отклик что-то между нами решает.

— Не думаю.

— И не называйте меня своей истинной.

— Не назову.

— Даже если совет начнет давить?

— Особенно если совет начнет давить.

Я подняла взгляд.

— Вы понимаете, что вам придется идти против канцелярии, совета, Морозных и, возможно, части собственного дома?

— Да.

— Ради женщины, которую вы вчера считали виновной?