Но внизу стояла фраза: “Госпожа Дарина Воронец принимает доступ как милость дома и обязуется не оспаривать полноту предоставленных сведений”.

Я подняла взгляд.

Милорад уже тянулся за ножом для правки.

— Убираю, — сказал он.

Аскольд посмотрел на строку, потом на правника.

— Кто это внес?

— Форма старая, генерал. Для имущественных споров между супругами.

— Уберите.

— С удовольствием.

Белозар сжал губы.

— Это стандартное заверение.

— Это ловушка, — сказала я. — Если подпишу, потом мне скажут, что я сама признала сведения полными.

Милорад аккуратно срезал верхний слой бумаги и переписал строку заново. Я дождалась, пока чернила высохнут, снова прочитала и только после этого подписала.

Рука вывела имя неуверенно.

Дарина Яровна Ладожская-Воронец.

Я не знала, как должна выглядеть подпись прежней Дарины. Но серебряный знак на запястье тихо нагрелся и не вспыхнул. Значит, либо он принял меня, либо пока наблюдал.

Аскольд поставил свою подпись следом.

У него почерк был жесткий, четкий, без колебаний. Я смотрела на движение пера и думала, сколько приказов с такой подписью меняют жизни людей, которые никогда не попадут в этот кабинет.

— Что? — спросил он, не поднимая глаз.

— Думаю, что подпись сильного человека опасна вдвойне.

Он закончил строку.

— Потому что ей верят?

— Потому что он сам иногда начинает ей верить больше, чем людям.

Аскольд отложил перо.

— Вы говорите о себе?

— Я говорю о бумаге.

— Нет. Вы говорите обо мне.

Я не стала спорить.

Он взял акт, приложил к нему перстень. Черный металл на его пальце едва слышно щелкнул, будто внутри сдвинулся маленький замок. На бумаге проявился знак Воронцов: крыло в круге, но не такое, как у Ладожских. Более острое, похожее на развернутый коготь.

Мой знак на запястье ответил слабым теплом.

Аскольд заметил.

— Больно?

Вопрос прозвучал неожиданно просто.

— Нет.

— Радана сказала, печать удерживали.

— Радана умеет говорить точнее многих.

— Она сказала мне то же самое.

— И что вы сделаете?

— Найду того, кто вошел в ваши покои ночью. Потом открою архив.

— А Кленецкий?

Его лицо стало закрытым.

— Кленецкого нельзя брать вопросом без доказательств.

— Значит, доказательства.

— Значит, доказательства, — повторил он.

Впервые мы произнесли одно и то же без спора.

Это не было доверием. Но, возможно, так выглядел первый шаг к нему: не красивый, не мягкий, а поставленный на холодную каменную плиту между двумя людьми, у которых слишком много причин держать оружие наготове.

В дверь постучали.

Тихон вошел после разрешения. В руке у него был узкий кожаный футляр с печатью стражи.

— Генерал. Проверили служебный проход.

— Докладывайте.

— Запор с внутренней стороны не поврежден. С внешней стороны снята старая пломба. Не наша.

— Чья?

Тихон положил на стол маленький кусок темного воска.

На нем отпечатался знак: прямоугольник с тремя вертикальными линиями.

Белозар побледнел так резко, что это заметили все.

— Что это? — спросила я.

Никто не ответил сразу.

Я перевела взгляд на Аскольда.

Он смотрел на воск уже не как муж, не как генерал в семейном деле, а как человек, который увидел в своем доме след чужой власти.

— Печать Высокой канцелярии, — сказал он.

Я не тронула воск руками. Только наклонилась ближе.

Три вертикальные линии. Слишком простые, слишком уверенные. Знак тех, кто привык открывать чужие двери и потом уверять, что дверь сама была открыта.

— Значит, — сказала я, — архив нам понадобится раньше полудня.

Аскольд медленно поднял глаза.

— Да, Дарина. Похоже, понадобится.

К архиву мы пошли не сразу.

Аскольд отдал приказ, Тихон ушел проверять людей у служебного прохода, Белозар остался под надзором Милорада, а я еще несколько минут сидела за столом и смотрела на восковую пломбу Высокой канцелярии.

Три вертикальные линии.

Простой знак. Почти скучный. Но теперь он был для меня важнее любого герба на стене. Им открывали двери, которые считались запертыми. Им закрывали рот свидетелям. Им, возможно, пытались заставить молчать мою печать.

Аскольд взял пломбу не пальцами, а тонкими щипцами из ящика стола. Положил в маленькую серебряную чашу и накрыл стеклянной крышкой.

— Ее проверят? — спросила я.