Но сегодня в зале он его получил.
Внизу последней страницы была клякса. Не чернила. Темнее, бурее. Я не стала трогать.
Дальше страниц не было.
Только задняя обложка, плотная, чуть вздутая у корешка.
Я провела ногтем вдоль шва. Кожа поддалась. Внутри оказался узкий тайник, куда была вложена полоска бумаги, сложенная вчетверо.
На ней было всего пять слов.
“Не верь моей печати”.
Я прочитала их один раз.
Потом второй.
Почерк был тот же, но нажим другой. Глубже, резче. Так пишут, когда времени мало, рука дрожит, а мысль важнее боли.
Не верь моей печати.
Не “не верь чужой печати”. Не “не верь документам”. Именно моей.
Значит, печать Дарины Ладожской могли использовать против нее так убедительно, что даже родовая магия не всегда спасала от подлога. Или ее заставляли подтверждать то, чего она не хотела. Или печать молчала, когда должна была защитить.
Я вспомнила серую полоску у запястья.
После лекаря канцелярии.
После Кленецкого.
После ограничения, о котором Аскольду не сообщили.
Все складывалось не в ответ, а в направление.
— Госпожа, — тихо сказала Борислава. — Что это значит?
Я сложила записку обратно, но не вернула в дневник. Спрятала ее за край корсажа, ближе к телу. Дневник завернула в синюю шаль.
— Это значит, что завтра мне нужен архив.
— Генерал не пустит.
— Пустит.
Она посмотрела с сомнением, в котором было больше здравого смысла, чем мне хотелось.
— Почему вы так уверены?
Я подошла к окну.
За стеклом крепость Воронцов уходила вниз черными уступами. Снег лежал на крышах, на стенах, на широком дворе, где горели синие фонари. У ворот двигались люди с факелами. Дом не спал. После сегодняшнего он уже не мог спать спокойно.
Где-то в этой крепости Аскольд Воронец решал, кем я была: виновной женой, странной больной женщиной или ключом к чужому подлогу.
А я смотрела на снег и думала о том, что в моем мире меня убили не за чувства, не за характер, не за дерзость. Меня убили за умение видеть следы на бумаге.
В этом мире это умение могло стать единственным оружием, которое у меня осталось.
— Потому что теперь у него тоже есть вопрос, — сказала я. — А такие люди, как генерал Воронец, плохо спят, пока не получают ответы.
Я погасила свечу у стола, но записка под тканью все равно будто жгла кожу.
Не верь моей печати.
Утром я пойду в архив.
И первым делом узнаю, кому было выгодно заставить род Ладожских говорить чужим голосом.
Глава 3. Цена развода
Утро пришло не светом.
Света за окнами почти не было: только серое небо, снег на карнизах и слабое отражение огня в стекле. Утро пришло шагами за дверью, шорохом подноса, осторожным голосом Бориславы и пониманием, что я по-прежнему в чужом мире.
Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно.
Не потому, что не могла встать. Потому что сначала нужно было вспомнить, где опасность.
Комната. Высокий потолок. Камин. Тяжелые шторы. Дверь справа. Другая дверь у ширмы, вероятно, в умывальную. У окна стол, на нем вчера я читала дневник прежней Дарины. Синяя шаль снова лежала в шкафу, дневник был спрятан под внутренней доской сундука, а короткая записка — за подкладкой моего корсажа.
Не верь моей печати.
Я помнила каждую букву.
Тело после сна стало послушнее, но не мое. Я чувствовала слабость в руках, неприятную пустоту под ребрами и боль в запястье. Серебряный знак больше не горел, однако кожа вокруг него оставалась слишком чувствительной, будто ее долго держали в холодной воде.
За дверью тихо сказали:
— Госпожа?
— Войдите.
Борислава появилась с подносом. За ней в комнату сразу вошел запах горячего хлеба, травяного настоя и чего-то мясного. Желудок отозвался так резко, что мне стало почти стыдно.
— Вы не ужинали, — сказала Борислава, заметив мой взгляд. — Я попросила кухню приготовить раньше.
Она поставила поднос на стол, потом подошла к окну и раздвинула шторы. Серый свет лег на комнату, сделал ее менее роскошной и более настоящей. На ковре у двери я увидела мокрый след от сапога.
— Кто входил? — спросила я.
Борислава обернулась.
— Никто.
— След у двери.
Она посмотрела вниз и побледнела.
Я поднялась с постели осторожно, чтобы не показать, как кружится голова. На мне была тонкая ночная рубашка, поверх — теплая накидка, которую, видимо, набросила вчера Борислава. Я подошла к двери и присела.