Светозар долго смотрел на Морозную. Потом взял мел.

Радана предупредила:

— Коротко. И без попыток говорить.

Он кивнул и написал:

МОР. УШЛА ДО ГЛЕБОВА.

Ладислава закрыла глаза.

Не облегченно. Скорее так, будто ей дали не оправдание, а право еще какое-то время жить с тем, что она все равно сделала.

Светозар стер край доски и написал дальше:

СКОБА У НЕЕ. ДАРА ЗНАЛА.

Я достала белый футляр, но не открыла.

— Она передала скобу мне. Временно.

Светозар кивнул.

Потом рука его дрогнула. Мел пошел по доске криво, но слова все равно были читаемы:

ГЛЕБОВ. СТАРЫЙ ДВОР. ЧИСТЫЙ КРИСТАЛЛ НЕ ЧИСТЫЙ.

Радана выругалась тихо.

— Он уже писал о кристалле, — сказала я. — Теперь уточняет.

Светозар ударил мелом по доске, требуя внимания. Написал еще:

ТАМ ОСТАТОК. ЛИЦО.

— Лицо человека без лица? — спросил Аскольд.

Светозар кивнул резко.

Черные нити на его горле дрогнули. Радана сразу накрыла печать ладонью.

— Все. Хватит.

Но Светозар упрямо вывел последнее слово. Буквы получились почти неразборчивыми.

ДВЕРЬ.

— Какая дверь? — спросила я, хотя понимала, что ответа уже не будет.

Радана забрала у него мел.

— Никакая, пока он дышит через боль. Вопросы потом.

Светозар закрыл глаза, но пальцы его все еще держали мою руку. Я наклонилась ближе.

— Мы найдем остаток. И лицо. Обещаю.

Он едва заметно сжал мои пальцы.

Аскольд стоял у изножья кровати. Ладислава — у двери, очень прямая и очень бледная. Буревой хмуро смотрел на доску. Милорад уже переписывал слова Светозара, пока Радана не отняла у него одну из досок со словами, что пациент не письменный стол.

Тихон появился в коридоре почти бесшумно.

— Глебов ушел из крепости, — сказал он. — Час назад. Через северные ворота. По распоряжению Кленецкого для проверки городского протокола.

— Куда? — спросил Аскольд.

— По документам — в Нижний город.

— А по следу?

— К старому учебному двору.

В комнате никто не удивился.

Это было хуже удивления.

Аскольд посмотрел на меня. На этот раз в его взгляде не было попытки оставить меня в безопасности. Была только просьба взвесить себя честно.

Я посмотрела на Светозара, на его горло, на доску с кривыми буквами, на белый футляр в своей руке и на Ладиславу, которая стояла у двери и больше не выглядела будущей хозяйкой чужого дома.

— Едем, — сказала я.

Радана резко обернулась.

— Нет.

— Да.

— Вы оба едва держитесь.

— Тогда поедем осторожнее.

— Я ненавижу вас всех.

— Вы поедете с нами? — спросил Буревой.

Радана посмотрела на Светозара, потом на меня, потом на Аскольда.

— Нет. Если я уйду, у Светозара заберут дыхание через бумагу быстрее, чем вы доберетесь до двора. Я остаюсь. Но если кто-то из вас вернется с новой дырой в теле, я буду лечить без жалости.

— Вы всегда так лечите, — сказала я.

— Сегодня будет хуже.

Аскольд подошел к Светозару и остановился так, чтобы тот видел его.

— Я не успел поверить тебе раньше. Теперь успею сделать то, что должен был.

Светозар смотрел на него долго.

Потом с трудом поднял мел, вывел на краю доски одно слово:

ИСПРАВЬ.

Аскольд прочитал.

И кивнул.

Не как генерал. Не как муж. Как человек, которому дали не прощение, а работу.

Мы вышли из лечебного крыла уже почти в темноту.

В коридоре Ладислава остановила меня.

— Дарина Яровна.

Я обернулась.

Она сняла с пальца тонкое серебряное кольцо без камня. Не ключ, не печать, обычное женское кольцо с морозным узором внутри.

— Возьмите. Если Глебов или Кленецкий попытаются открыть старый двор через мой дом, это собьет их первый слой. Ненадолго, но может дать время.

— Почему отдаете?

— Потому что я слишком долго думала, что время можно выиграть чужой ценой.

Я взяла кольцо.

— Это не делает нас союзницами.

— Нет, — сказала она. — Но, возможно, перестает делать нас удобными врагами.

За окнами восточного крыла снег стал густым и темным.

Старый учебный двор ждал за северной дорогой.

Там, по словам Светозара, лежал кристалл, который мог вернуть лицо человеку без лица.

И, возможно, показать нам, кто именно прятался за вежливым голосом все это время.