Мы смотрели друг на друга в полумраке коридора. Между нами снова стояла граница: моя свобода и его ответственность, мое недоверие и его привычка решать за других. Но теперь по этой границе шел общий след — подложная печать, которую мы оба видели.

— Я не буду благодарить за надзор, — сказала я.

— Я не прошу.

— Хорошо.

— И не пейте ничего, что не принесла лично Радана или Борислава после проверки.

— Я не ребенок.

— Я заметил. Поэтому говорю не мягче, а прямо.

Я хотела ответить, что прямота не всегда оправдывает тон, но дверь открылась, и Борислава выглянула из комнаты.

— Госпожа, вам принесли ужин. И настой от госпожи Раданы.

Аскольд сразу повернулся к ней.

— Кто принес?

Борислава испугалась.

— Кухонный мальчик. Под охраной. Я проверила печать на подносе.

— Какую печать?

— Десятника Тихона.

Аскольд посмотрел на стражника у двери. Тот сразу вытянулся.

— Тихон приносил поднос?

— Нет, генерал. Но его знак мог поставить караульный на кухне. По вашему приказу еду проверяют на входе в жилое крыло.

— Позвать Тихона, — сказал Аскольд.

Стражник ушел почти бегом.

Усталость в моем теле отступила, уступив место холодному вниманию.

— Пойдемте, — сказала я.

Аскольд хотел войти первым, но я остановила его взглядом.

— Это моя комната.

— Ваша комната уже однажды имела лишний вход.

— Именно поэтому я хочу увидеть ее так, как ее оставили.

Он не стал спорить. Остановился у порога, но дверь оставил открытой.

В комнате было тепло. На столе стоял поднос: хлеб, тушеные коренья, темное мясо, кувшин с водой и маленький флакон с зеленоватым настоем. Горлышко флакона было залито воском. На воске — знак Раданы: лист с разрезанной жилкой.

Борислава стояла рядом, бледная и виноватая, хотя вины ее я пока не видела.

— Ты открывала флакон? — спросила я.

— Нет, госпожа.

— Поднос оставляла без присмотра?

— Нет. Я принесла его от двери сама.

— Кто был у двери?

— Караульный Степан. И кухонный мальчик.

Степан. Один из ночной смены.

Я запомнила.

Аскольд тоже, судя по тому, как потемнел его взгляд.

Я подошла к столу. Флакон выглядел безупречно. Даже слишком. Воск гладкий, знак четкий, без трещин. После сегодняшнего дня это перестало внушать доверие.

— Не трогайте, — сказал Аскольд.

— Я не собираюсь пить.

Я наклонилась ближе и понюхала. Травы, горечь, слабая медовая сладость. Вроде бы обычный укрепляющий настой. На краю стекла, возле воска, блеснула едва заметная серебристая пыль.

Такая же, как на закрепляющих слоях документов.

— Странно, — сказала я.

— Что?

— Лекарство пахнет как документ.

Аскольд вошел в комнату.

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги. Радана появилась у двери без обычного спокойствия. За ней шел Тихон с таким лицом, будто он уже понял, что опоздал.

— Не пейте! — резко сказала целительница.

Слишком поздно для моего спокойствия, но не для жизни: я еще не коснулась флакона губами.

Борислава тихо вскрикнула.

— Это не мое, — сказала Радана, глядя на флакон. — Я не отправляла вам вечерний настой. Мой футляр с печатями вскрыт.

Комната стала очень тихой.

Аскольд подошел к столу, но флакон не взял.

— Все назад.

Борислава отступила к стене. Я тоже сделала шаг назад, но в этот момент поняла, что ошиблась в одном.

Я не пила настой.

Но когда наклонялась, чтобы понюхать, коснулась воска пальцами в перчатке. А до этого устало потерла запястье, где ткань рукава немного сдвинулась.

Кожа под серебряным знаком вдруг стала ледяной.

Не холодной. Именно ледяной, будто в вену пустили тонкую нить мороза.

Я посмотрела на свою руку.

Серая полоска рядом с печатью потемнела.

— Радана, — сказала я.

Голос вышел спокойнее, чем я чувствовала.

Целительница обернулась ко мне и сразу все поняла.

— Вы касались?

— Воска.

Она оказалась рядом через секунду. Схватила мою руку, но тут же ослабила пальцы, словно боялась сделать хуже. Серебряный знак под кожей вспыхнул и погас, не набрав силы.

— Сколько?

— Не знаю. Пальцами. Через перчатку.

— Перчатку снять.

Аскольд уже достал нож. Не большой, не боевой, а узкий, походный. Он не дернул мою руку к себе. Только посмотрел мне в глаза.

— Можно?