Потом генерал посмотрел на меня.

— Теперь они попробуют заставить вас молчать публично.

Я сжала потайной карман, где лежала записка прежней Дарины.

Не верь моей печати.

— Тогда, — сказала я, глядя на разрушенный маяк, — придется говорить раньше, чем они поставят новую.

Когда мы выехали от Северного маяка, я думала не о дороге.

Дорога была холодной, тряской и слишком белой от снега, который заметал следы быстрее, чем люди успевали их оставить. Но все мое внимание держалось на двух вещах: на защитном футляре у Тихона и на маленьком свертке в лекарской сумке Раданы.

В футляре лежала металлическая скоба с клеймом Савелия Жарина.

В свертке — голубоватая пыль из кристальных гнезд маяка.

Одно доказательство могло связать интенданта с местом трагедии. Второе подтверждало, что в рабочей раме стояли не красные сигнальные кристаллы, а синие учебные.

И оба доказательства везли в дом, где нас уже ждал Остромир Кленецкий.

Аскольд не позволил нам покинуть маяк сразу после вести из крепости. Сначала он заставил Тихона переписать в дорожный журнал все: время вскрытия канцелярской печати, состояние двери, места, где взяты образцы, имена свидетелей, даже направление ветра у заваленного спуска.

— Доказательство без пути превращается в слух, — сказал он, когда Тихон поставил последнюю отметку.

— Это я должна была сказать, — заметила я.

Аскольд взглянул на меня поверх воротника плаща.

— Значит, я учусь.

Слова были простыми, но прозвучали неожиданно. Не как попытка понравиться. Скорее как сухой факт, который он поставил в один ряд с холодом, снегом и необходимостью закрыть футляр тремя печатями.

Я решила не отвечать.

Радана, проверявшая мою печать перед посадкой в сани, хмыкнула:

— Учится он медленно, но иногда безнадежных пациентов не бывает.

— Вы только что назвали генерала пациентом? — спросила я.

— Я называю пациентом любого, кто не умеет беречь голову от собственных решений.

Аскольд сделал вид, что не услышал.

Мы ехали обратно не тем путем, которым приехали. Тихон настоял на более длинной дороге через каменный перевал: там было меньше леса и меньше мест, где можно устроить засаду. Сани шли тяжело. Колеса на полозьях скрипели по насту, лошади фыркали паром, стражники по обе стороны держались молча.

Аскольд ехал верхом рядом, но чаще отставал и проверял след позади.

Я видела его через маленькое боковое окно. Темный плащ, прямая спина, рука у поводьев. Он почти сливался с серым утром, но взгляд все равно невольно возвращался к нему.

Меня злило это.

Не его присутствие. Не забота, если это можно было назвать заботой. Злило то, что после вчерашнего отклика мое тело замечало его раньше, чем разум успевал решить, что с этим делать.

Запястье под повязкой тихо теплело каждый раз, когда он приближался к саням.

— Не смотрите на руку так, будто она предала государство, — сказала Радана.

Я резко подняла глаза.

— Я не смотрю.

— Смотрите. Давно и сердито.

— У вас привычка комментировать все, что делает пациент?

— Только когда пациент пытается спорить с собственной кровью.

— Я не спорю с кровью. Я спорю с выводами, которые вокруг нее делают люди.

Радана поправила сумку у коленей.

— Хорошее различие. Держитесь за него, когда Кленецкий начнет говорить об истинном отклике.

Я напряглась.

— Он знает?

— Если не знал раньше, узнает сегодня. В доме слишком много слухов, а вчера распоряжение генерала заверяли при свидетелях. Белозар тоже был в крепости.

— Белозар под охраной.

— Под охраной, но с языком.

Я отвернулась к окну. За стеклом тянулся голый лес, низкий, северный, с темными ветками под снегом. Деревья стояли редко, и за ними уже проглядывала дорога к крепости.

— Он использует это против меня?

— Кленецкий использует даже паузу между вашими словами, если она поможет ему заставить вас замолчать.

— Тогда не будем давать длинных пауз.

Радана посмотрела на меня с чем-то похожим на одобрение.

— И не торопитесь. Быстрая речь часто выглядит как оправдание. Четкий вопрос опаснее длинной защиты.

Я кивнула.

Она была права. Совет — не архив. Там не будут спокойно ждать, пока я проведу углем по тонкой бумаге и покажу след старой записи. Там будут давить статусом, количеством голосов, усталостью, чужой виной и страхом перед словом “предательство”.