— В следующий раз я предпочту не допустить отравления.

— Прекрасное намерение. Жаль, что намерения плохо работают против людей, у которых уже есть ваши коридоры, ваши печати и ваши караульные.

Аскольд промолчал.

Я подняла глаза.

Он не спорил не потому, что нечего было сказать. Потому что она была права. В его доме кто-то ходил ночью через закрытые проходы, подделывал стражевые знаки и пользовался устройством архива лучше многих законных служащих.

Для человека, привыкшего отвечать за порядок, это должно было быть не просто провалом. Личной раной.

Но меня его раны сейчас интересовали меньше, чем мои.

— Радана, — сказала я. — Что именно было в воске?

Она наконец отпустила руку Аскольда и повернулась ко мне.

— Ледяная сонь, печатный пепел, немного сонного корня и закрепитель. Последний обычно используют в канцелярии для правовых слоев на бумаге.

— Поэтому лекарство пахло как документ.

— Да.

— Если бы я выпила?

— Вы бы уснули. Глубоко, без снов, с провалами памяти после пробуждения. Но яд был не для желудка. Его нанесли на воск, чтобы вы коснулись печатью или кожей рядом с ней.

— Значит, человек знал, что я стала осторожной.

— Или надеялся на усталость.

Я посмотрела на флакон в защитной коробке.

Усталость. Самое простое оружие. Человек не всегда проигрывает потому, что слаб. Иногда его просто доводят до состояния, когда он пропускает мелочь.

В моем мире меня убили после долгого рабочего дня. Здесь почти отравили после нескольких часов в архиве.

Очень похожий почерк, если не смотреть на магию.

— Этот состав уже использовали на мне раньше? — спросила я.

Радана не стала отвечать сразу. Она закрыла футляр, поставила его на стол и только потом села напротив. Целительница выглядела собранной, но я видела напряжение в пальцах.

— Да.

Ответ оказался ожидаемым. От этого не легче.

— Когда?

— После второго визита Кленецкого и после канцелярского лекаря. Я не могу доказать, что это была та же смесь, потому что тогда у меня не было образца. Но след на вашей печати и сегодняшняя реакция совпадают.

— Что он делал?

— Зажимал родовой отклик. Ослаблял память тела. Отделял вашу кровь от знака.

Я нахмурилась.

— Поясните так, чтобы человек без местного образования понял, насколько это плохо.

Радана посмотрела на Аскольда.

Он стоял неподвижно, но я заметила, как напряглись его плечи.

— Родовая печать не просто украшение, — сказала целительница. — Она подтверждает волю носителя. В сильных родах печать способна возразить лжи, если ложь касается крови, имущества, клятвы или брачного права. Ее нельзя заставить говорить за вас так же легко, как можно подделать чернила. Но можно ослабить связь между человеком и печатью.

— Тогда печать молчит?

— Или отвечает с задержкой. Или принимает чужое закрепление за ваше решение.

Я медленно сжала пальцы.

— То есть меня можно было подвести к документу, поставить рядом мою руку, произнести нужную формулу — и печать подтвердила бы не то, что я хочу, а то, что на нее наложили?

— Если замок был сильным, да.

В комнате стало тихо.

Я услышала, как за дверью кто-то кашлянул и сразу замолчал. Даже стража, кажется, старалась дышать тише.

— Прекрасно, — сказала я. — В этом мире даже подпись может быть не твоей, хотя рука твоя.

Аскольд резко повернулся к окну.

Не ушел. Просто отвернулся, будто ему нужно было несколько секунд, чтобы не сказать лишнего.

Я смотрела на его спину и думала о вчерашнем зале. О разводной грамоте. О пере, которое он положил передо мной. О том, как все ждали, что я подпишу.

Если бы печать оставалась зажатой, я могла бы подписать. Или прежняя Дарина уже подписала бы что-то раньше и не помнила. Или не подписывала вовсе, а документы все равно получили ее оттиск.

Не верь моей печати.

Теперь эта фраза больше не была загадкой.

Она была инструкцией по выживанию.

— Есть еще одна вещь, — сказала Радана.

По ее голосу я поняла: хороших новостей не будет.

— Говорите.

Она посмотрела на мою руку, потом на ладонь Аскольда.

— Сегодня, когда генерал вытягивал пепел из вашей печати, сработал не только родовой знак Ладожских.

Аскольд обернулся.

— Радана.

В его голосе было предупреждение.

Целительница не испугалась.

— Вы можете приказать мне молчать перед всем домом. Перед пациенткой — нет.