— И это не твоя вина.

Борислава кивнула слишком быстро. Не поверила. Но услышала.

Милорад прочитал распоряжение внимательно. Один раз молча, второй — вслух. На фразе о брачной близости Борислава покраснела, Радана осталась невозмутимой, а Аскольд смотрел в окно, будто речь шла о поставках угля.

Мне тоже было неловко.

Но неловкость лучше молчания, которым потом кто-то воспользуется.

— Формулировка крепкая, — сказал Милорад. — Я бы добавил право госпожи Воронец требовать отдельного свидетеля при любом разговоре о брачном статусе, разводе, истинном отклике и родовой печати.

— Добавьте, — сказал Аскольд.

— И срок действия: до окончания пересмотра дела или до добровольного письменного решения госпожи, подтвержденного ее печатью после осмотра целительницы.

Я посмотрела на правника.

— Вы всегда такой полезный?

— Нет, госпожа. Обычно я еще язвительнее.

Борислава вдруг тихо фыркнула, потом испугалась собственного звука.

Даже Аскольд посмотрел на Милорада с чем-то похожим на усталое осуждение.

Правник невозмутимо взял перо и внес правки. После этого распоряжение подписал Аскольд. Потом Милорад как правник дома. Радана поставила целительский знак. Борислава долго держала перо, прежде чем вывести свое имя неровными буквами.

Я смотрела на ее подпись и думала: иногда свидетель важен не потому, что стоит высоко. А потому, что видел правду до того, как ее стали оформлять красиво.

Последней должна была подписать я.

— Это не обязательство оставаться женой? — спросила я.

Милорад ответил сразу:

— Нет. Это подтверждение, что вы ознакомлены с распоряжением, которое ограничивает права дома по отношению к вам и сохраняет вашу личную волю.

— Переведите на совсем простой язык.

— Генерал письменно запретил себе и всем остальным использовать брак и истинный отклик как повод заставить вас делать то, чего вы не хотите.

— Вот так и надо было написать.

— Право редко переживает такую ясность, госпожа.

Я подписала.

В этот раз рука дрожала меньше.

Серебряный знак на запястье нагрелся, но не вспыхнул. На бумаге рядом с моей подписью проявился бледный контур Ладожской печати. Не алый, не навязанный, не идеально гладкий. Живой. С небольшой неровностью у верхней дуги, с тонким расхождением в крыле.

Я вдруг почувствовала не гордость даже. Облегчение.

Моя печать могла говорить моим голосом.

Пока еще могла.

Аскольд смотрел на оттиск с выражением, которое я не сразу поняла. Там была не радость. Не победа. Скорее тяжелое осознание того, сколько раз такой живой знак могли заменить красивой подделкой, а он не увидел.

Милорад забрал распоряжение.

— Я сделаю три заверенные копии. Одна останется у госпожи Воронец, одна у генерала, одна в закрытом сейфе дома.

— Не в архиве? — спросила я.

— После сегодняшнего? Нет. В сейфе, который открывается не печатью, а ключом и живым голосом двух человек.

— Так можно было?

Милорад посмотрел на Аскольда.

— В доме Воронцов много полезных вещей, которыми редко пользуются, потому что доверять печатям быстрее.

Аскольд принял и этот укол молча.

Когда Милорад ушел, Борислава задержалась у двери.

— Госпожа, можно мне остаться сегодня рядом?

— Тебе опасно.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Тот, кто подменил флакон, знал, что ты его принесешь. Тебя могут обвинить, запугать или использовать снова.

Она побледнела, но не отступила.

— Если я уйду, они скажут, что я испугалась. А я правда испугалась, госпожа. Но уходить не хочу.

Я смотрела на нее и видела совсем молодую женщину, которая дрожит, но стоит. В другом мире я часто встречала таких свидетелей. Они приходили в суд с трясущимися руками и говорили правду тише, чем нужно. Но говорили.

— Тогда останешься не в комнате, — сказала я. — В соседней. Под охраной. Если что-то услышишь — сразу зовешь Тихона или Радану. Не меня.

— Но...

— Это не просьба о верности. Это правило безопасности.

Борислава кивнула.

— Да, госпожа.

Радана увела ее, чтобы дать успокоительный отвар, и мы с Аскольдом впервые за вечер остались почти одни. За открытой дверью стояли стражники, но они были далеко для разговора и слишком близко для глупостей. Хорошее расстояние.

Я устала настолько, что даже злиться было трудно.

Аскольд не сел. Он вообще редко садился в моем присутствии, если не считать кабинета. Наверное, привык держать пространство стоя. Или не хотел выглядеть спокойнее, чем имел право.