— Госпожа, это не имеет отношения...

— Имеет. Документ составлен так, чтобы я сама отказалась от защиты до суда. Это выгодно не мне.

Аскольд не перебил.

Я посмотрела на него.

— И, возможно, не вам.

Тишина стала тяжелее.

Генерал медленно убрал руку с бумаг.

— Вы не представляете, о чем говорите.

— Тогда объясните.

— Вы хотите объяснений после всего, что сделали?

— Я хочу фактов.

Он шагнул ближе к столу, и в этот момент я увидела его не только как мужчину. Как силу, к которой этот мир привык. Как человека, за спиной которого были войска, приказы, драконы, северные границы и право решать чужие судьбы.

Страшный человек.

Но меня уже пытались убить в моем мире. Страх стал не стеной, а инструментом: он показывал, где опасно, но не имел права управлять руками.

— Вы моя жена, — сказал Аскольд. — Пока грамота не подписана, вы находитесь под моей ответственностью. И именно поэтому я решаю, что для вас безопасно.

Внутри чужого тела что-то отозвалось болью. Возможно, прежняя Дарина хотела когда-то услышать от него именно это. Ответственность. Защиту. Хоть что-то вместо холодного недоверия.

Но я услышала другое.

Я услышала клетку, пусть даже сделанную из правильных слов.

— Нет, генерал.

Он ждал продолжения.

Я встала.

Получилось не сразу. Ноги дрожали, длинное темное платье путалось у колен, голова кружилась после невозможного перехода между мирами. Я оперлась пальцами о край стола, но не села обратно.

Стоя, я все равно была ниже него.

Это не имело значения.

— Я могу быть вашей женой по документам, обвиняемой по делу и проблемой для вашего дома, — сказала я. — Но я не вещь, которую можно убрать, передать или защитить без ее согласия.

Белозар испуганно прошептал:

— Госпожа...

Я не посмотрела на него.

— Генерал, я вам не принадлежу.

Аскольд замер.

Не от ярости. Это было бы проще. Он замер так, будто я произнесла слова, которых в этом зале никто не ожидал услышать.

Камин трещал. За окнами шел снег. На столе лежала разводная грамота, которая должна была лишить меня последней защиты. На моем запястье под рукавом пульсировала боль.

А потом серебряный знак вспыхнул.

Не слабым отблеском.

Настоящим холодным светом.

Он прорвался сквозь ткань рукава, лег на бумаги, на пальцы, на алую печать. Канцелярист вскочил так резко, что кресло ударилось о пол. Стражники у двери схватились за оружие. Аскольд сделал шаг ко мне, но не коснулся.

Свет на запястье вытянулся тонкими линиями.

Круг.

Крыло.

Разрез.

Такая же печать была на кольце в моем мире. Такая же — на мужском перстне Аскольда.

Только теперь знак не молчал.

Бумага под моей рукой почернела по краю. Алая печать на обвинительной выдержке дрогнула, будто ее кто-то попытался стереть изнутри. На мгновение над столом проявилась другая линия — бледная, синяя, совсем не похожая на красный оттиск.

Я услышала резкий вдох Аскольда.

— Ладожская печать, — сказал Белозар побелевшими губами. — Она не должна была...

Он замолчал.

Поздно.

Аскольд повернул к нему голову.

— Продолжайте.

Канцелярист сжал край стола.

— Генерал...

— Что именно она не должна была?

Белозар молчал.

Я смотрела на свое запястье, на свет, на бумагу, и понимала только одно: прежняя Дарина боялась не зря.

Генерал медленно перевел взгляд на меня.

Впервые в его глазах не было полной уверенности.

— Что вы сделали? — спросил он.

Я посмотрела на почерневшую печать.

Потом на него.

— Ничего, — сказала я. — Похоже, документ просто начал говорить правду.

Когда свет на моем запястье погас, самым громким в зале стало дыхание Белозара.

Он дышал часто, с присвистом, будто только что бежал по лестнице, хотя все это время сидел за столом и заверял чужую волю. Кресло, которое он опрокинул, лежало у его ног. Один из стражников уже хотел шагнуть к нему, но Аскольд поднял ладонь, и тот остановился.

Никто больше не двигался.

Я тоже не двигалась, хотя хотелось спрятать руку подальше от чужих взглядов. Серебряный знак под рукавом уже не светился, но кожа все еще горела. Боль была не сильной, зато настойчивой, как напоминание: это тело не пустой сосуд, не случайная оболочка, а часть мира, где кровь, печати и родовые клятвы имели настоящую силу.