— Мужчина. Голос... вежливый.

Вежливый.

У меня внутри все похолодело. Не доказательство. Но слово слишком хорошо подходило к образу Кленецкого, который уже начал складываться: мягкий голос, правильные распоряжения, чужие руки.

Степан вдруг дернулся сильнее.

— Маяк, — выдохнул он. — Не красный. Не красный, генерал. Синий горел до рассвета.

Радана прижала его плечо.

— Довольно. Еще слово — и он уйдет глубже.

Но Степан уже снова проваливался в темноту. Глаза закатились, тело обмякло.

В комнате никто не говорил.

Синий горел до рассвета.

Я посмотрела на Аскольда.

Он стоял с осколком в щипцах и выглядел так, будто кусочек учебного кристалла весит больше всех его приказов за последние годы.

— На Северном маяке не должно было быть синих кристаллов, — сказала я.

— Не должно.

— Но были.

— Да.

Слово вышло глухим.

Тихон тихо добавил:

— Генерал, люди у ворот докладывают: след Жарина ушел не к южным складам. Его видели на северной дороге два часа назад.

Аскольд поднял голову.

Теперь передо мной был уже не муж, не мужчина, который писал распоряжение о моих границах, а командир, принявший решение.

— Готовить выезд.

— На ночь? — спросил Тихон.

— На рассвете. Две малые тройки, без знаков дома на плащах. Радану предупредить о дорожном наборе. Милораду — поднять все документы по Северному маяку, которые можно взять в заверенной копии.

Я поняла, что он намеренно не смотрит на меня.

Потому что знал, что я скажу.

— Я еду, — сказала я.

— Нет.

Радана закрыла глаза с видом человека, которому надоело слушать предсказуемое.

— Я еду, — повторила я. — В архиве я увидела правку, которую ваши люди пропустили. По печати я поняла подлог. По запаху лекарства заметила закрепитель. На маяке вам понадобится человек, который смотрит не как военный.

Аскольд повернулся ко мне.

— На маяке погибли девять человек. Там холод, лед, разрушенная башня и, возможно, люди Жарина. Вы едва стоите после отравления.

— И именно поэтому никто не будет ждать, что я поеду.

— Это не достоинство плана.

— Зато реальность.

— Дарина.

— Не закрывайте меня в комнате под видом защиты. Не сейчас.

Он молчал.

В этом молчании снова столкнулись все наши споры: его обязанность, моя воля, опасность, доверие, которого еще нет, и правда, до которой мы наконец начали добираться.

Радана вздохнула.

— Я поеду тоже.

Аскольд резко посмотрел на нее.

— Нет.

— Если госпожа Воронец едет после отравления, рядом должен быть целитель. Если вы запрете ее, она все равно найдет способ спорить, а мне потом лечить последствия. Выбирайте меньшую глупость, генерал.

Тихон очень внимательно смотрел в стену.

Я почти любила Радану в этот момент.

Аскольд понял, что проиграл не мне одной, а здравому смыслу в неприятной форме.

— На рассвете, — сказал он. — И только при одном условии.

— Каком?

— Вы выполняете мои приказы, если речь идет о непосредственной опасности.

— А если я решу, что приказ глупый?

— Скажете после того, как останетесь живы.

— Это звучит как попытка заранее выиграть все споры.

— Это попытка довезти вас до маяка и обратно.

Я подумала о Малуше, о ее племяннике Егории. О прежней Дарине, которая писала про синий кристалл. О Светозаре, который якобы сбежал. О Ладиславе, случайно знавшей не тот цвет. О Кленецком, чья вежливость могла стоить людям памяти.

— Хорошо, — сказала я. — В непосредственной опасности я слушаю вас. В документах вы слушаете меня.

Аскольд кивнул.

— Договорились.

На столе между нами лежал синий осколок.

Маленький, тусклый, почти безобидный. Но теперь именно он вел нас туда, где началась официальная ложь.

На рассвете я должна была увидеть Северный маяк.

И узнать, почему кто-то так старательно перекрашивал смерть в красный цвет.

До рассвета крепость не спала.

Я поняла это не по шуму. Шума как раз почти не было. Дом Воронцов умел тревожиться без суеты: шаги становились короче, двери закрывались тише, стражники у поворотов смотрели внимательнее, а слуги исчезали из коридоров раньше, чем успевали попасться на глаза.

Опасность здесь не бегала с криками.

Она проходила по дому вместе с приказами.