Воздух был не наш. Сухой, морозный, с запахом дыма, воска и дорогой кожи.

Я открыла глаза.

Передо мной стоял мужчина в черном мундире.

Высокий. Темноволосый. С серебром у висков и таким взглядом, будто он привык не просить, а приказывать. За его плечом горел камин. За окнами лежал снег. На столе между нами были разложены бумаги с алой печатью.

Мои пальцы дрожали.

Нет. Не мои.

Чужие. Тоньше, бледнее, с серебряным знаком на запястье.

Мужчина положил передо мной перо.

— Подпишите развод, Дарина, — сказал он. — И на этот раз не устраивайте сцен.

Я посмотрела на бумаги.

Печать была поддельной.

Я поняла это раньше, чем вспомнила, как дышать.

А потом подняла глаза на драконьего генерала, который считал меня своей ошибкой.

— Нет, — сказала я.

Мой голос прозвучал тихо, но твердо.

В зале стало очень тихо.

Мужчина сузил глаза.

— Что вы сказали?

Я медленно отодвинула перо.

— Я сказала: нет. Я ничего не подпишу, пока не увижу все документы.

Его лицо не изменилось. Только в серых глазах появилось что-то острое.

Я еще не знала его имени.

Не знала, в чьем теле очнулась.

Не знала, почему чужая печать горела на моей коже и почему кто-то в другом мире так боялся, что я поставлю подпись.

Но одно знала точно.

Я уже умерла один раз из-за поддельного документа.

Второй раз не собиралась.

Первым настоящим желанием в новом теле было не закричать, а сесть ровнее.

Странная мысль, почти смешная, если забыть, что я только что умерла в своем кабинете, коснулась чужого кольца и очнулась перед мужчиной, который предлагал мне развод так, будто вручал судебный приговор.

Но тело знало этот зал лучше меня.

Оно знало, как опасно опустить глаза. Как больно сжимается грудь, когда мужчина в черном мундире молчит слишком долго. Как дрожат пальцы, если рядом лежит перо, а напротив ждут подписи.

Это был не мой страх.

Именно это помогло мне не сорваться.

Я медленно выпрямилась в кресле и заставила себя дышать ровно. Воздух пах воском, холодным камнем и терпким дымом из камина. Где-то за высокими окнами шел снег. Не дождь, не вечерний город, не мокрый асфальт за зданием суда, а настоящий снег, густой и тяжелый. Он ложился на черные карнизы за стеклом и делал мир за окнами чужим до боли.

Передо мной на длинном столе лежали документы.

Черные чернила. Алая печать. Тяжелая бумага с волокнами, которые ловили свет от свечей. Под печатью стояла подпись, сделанная уверенной рукой.

Дарина Яровна Ладожская.

Я смотрела на это имя и понимала, что оно должно быть моим.

Не стало.

Мужчина напротив не сел. Он стоял у края стола, высокий, сухо собранный, будто в нем не было ни одного лишнего движения. Черный мундир с серебряными застежками сидел на нем безупречно. На правом плече — знак крыла. На груди — несколько темных знаков отличия, незнакомых, но явно военных. У висков в темных волосах серебрилась ранняя седина.

Его лицо было красивым не мягкой красотой, а той, которая заставляла людей отступать раньше, чем они понимали почему.

Я не знала его.

Чужое тело знало.

От одного его взгляда ладони снова стали влажными.

— Нет? — повторил он.

Голос был низким. Спокойным. В нем не было крика, но от этого легче не становилось.

Я посмотрела ему в глаза.

Серые. Холодные. Внимательные.

— Да, — сказала я. — Нет. Я ничего не подпишу, пока не увижу все документы.

Справа от меня кто-то шумно втянул воздух. Я заметила сухого мужчину в темно-синем кафтане с цепью на груди. Канцелярист или здешний нотариус. Перед ним лежала раскрытая книга с пустой строкой для записи.

У двери стояли двое слуг. Или стражников. В этом мире я еще плохо различала форму. Оба смотрели не на меня, а на мужчину в черном, будто ждали не моего решения, а его приказа.

— Госпожа Воронец, — осторожно произнес канцелярист, — вы уже ознакомлены с условиями расторжения брачного союза.

Госпожа Воронец.

Я едва не повернула голову на звук чужого имени, как на оклик другой женщины.

Мужчина в черном заметил.

Его взгляд стал острее.

— Дарина, — сказал он, и имя в его устах прозвучало не близко, а официально. — Не продолжайте этот спектакль.

Спектакль.