Ратибор смотрел на Светозара, на черную полосу у него на горле, на Радану, которая удерживала печать, и, кажется, впервые понимал, что его аккуратные формулировки пахнут не чернилами, а чужой болью.

Или делал вид.

Я пока не решила.

Евсей опустился рядом со Светозаром. Старые пальцы осторожно коснулись волос у него на виске.

— Мальчишка, — прошептал он. — Живой, значит.

Светозар не очнулся, но дыхание стало ровнее.

Аскольд поднялся снова. На этот раз я не стала его удерживать. Он уже не шатался так сильно, а в его лице появилось то выражение, при котором спорить было бессмысленно: не упрямство, а необходимость.

— В Ладожский дом, — сказал он. — Там Радана снимет первый слой печати. Потом едем в крепость.

— Не в крепость, — возразила я. — Кленецкий ждет именно там.

— Поэтому едем не сразу. Сначала закрепим свидетельство здесь.

— Светозар не говорит.

— Но он жив. И это уже ломает часть их версии.

— Они скажут, что мы его прятали.

— Скажут.

— Что мы подделали письмо.

— Скажут.

— Что я привела вас в нижний ход, чтобы создать ложного свидетеля.

— Скажут и это.

Я смотрела на него, ожидая продолжения.

Аскольд повернулся к Светозару.

— Поэтому завтра мы не будем просить их поверить словам. Мы принесем живого человека, печать на его горле, записку нападавших, следы нижнего хода, синюю пыль, письмо и костяную пластину. А если им все равно будет удобнее верить Кленецкому, значит, я узнаю, сколько гнили в совете.

Буревой поднял руку.

— Одну гнилую доску уже вычеркивайте. Я не люблю, когда при мне прячут живых людей под лед.

— Учту, князь.

Ратибор тихо сказал:

— Высокая канцелярия потребует передать Светозара под свой надзор.

Радана подняла голову.

— Пусть попробует.

В ее голосе было столько ледяного спокойствия, что даже Буревой посмотрел с уважением.

— Господин Лесницкий, — сказала я. — Вы сегодня видели живого Светозара Ладожского, немотную печать, закрытый родовой ход и нападение людей, которые пытались забрать пластину и сжечь письмо. Вы можете написать правду или стать еще одной рукой, которая закрывала ему рот. Выбирайте осторожно. В этот раз свидетелей больше, чем вам удобно.

Ратибор опустил глаза к своей книжице.

— Я внесу факты.

— Все факты.

— Все, которые видел.

— Хорошее начало.

Он ничего не ответил.

До Ладожского дома Светозара несли на плаще. Сани подогнали к нижнему склону, но последний участок был слишком узким. Аскольд хотел помочь, однако Радана так посмотрела на него, что он остался рядом со мной, злой, бледный и временно послушный.

Это, наверное, тоже стоило внести в протокол как редкость.

У сушильни нас догнал гонец из крепости.

Молодой стражник, весь в снегу, с запечатанным футляром у груди. Тихон принял его первым, проверил печать и передал Аскольду.

— От Милорада, генерал. Срочно.

Аскольд сломал печать.

Я стояла рядом и видела, как меняется его лицо по мере чтения. Не удивление. Не страх. Холодная, окончательная злость.

— Что там? — спросила я.

Он передал лист мне.

Почерк Милорада был ровный, но строки шли плотнее обычного, будто правник писал быстро.

“Кленецкий созвал разводный суд на рассвете. Основание: госпожа Воронец якобы скрывала живого Светозара Ладожского, использовала родовые ходы для сокрытия улик и ввела генерала Воронца в заблуждение через истинный отклик. Отдельным требованием поставлен вопрос о временном отстранении вас, генерал, от командования Северным крылом до завершения проверки.”

Ниже, уже другой строкой:

“Возвращайтесь с тем, что у вас есть. И не отдавайте свидетеля канцелярскому лекарю.”

Я медленно сложила лист.

Светозар лежал на плаще у входа в сушильню. Живой. Без голоса. С черной печатью на горле, которую поставили те, кто теперь собирался обвинить меня в его сокрытии.

Аскольд посмотрел на восток, туда, где за снегом и лесом стояла крепость Воронцов.

— На рассвете, значит.

— Они спешат, — сказала я.

— Потому что мы тоже успели.

Я посмотрела на брата прежней Дарины.

На его худые руки. На следы веревок. На губы, с которых еще не стерлась кровь после попытки произнести мое имя.

Свидетель был найден.

Но голоса у него не было.

И утром в Северном зале за него снова попробуют говорить другие.

Рассветный суд начался не в Северном зале.

Он начался в Ладожском доме, когда Радана склонилась над Светозаром, сняла с его горла первый слой немотной печати и сказала: