Ночная прохлада ударила в лицо, немного остужая горячую голову. Лес шумел верхушками сосен, где-то далеко лаяла собака.

— Не спится?

Я вздрогнул.

На верхней ступеньке крыльца, кутаясь в пушистую шаль поверх пижамы, сидела Света. В темноте тлел огонек сигареты.

— Напугала, — выдохнул я, садясь рядом на холодные доски. — Ты чего тут? Детей уложила?

— Уложила, — она подвинулась, давая мне место. — А сама вот… сижу, луну гипнотизирую. Будешь?

Она протянула мне пачку тонких сигарет.

Я не курил. Бросил еще в универе, спорт не прощал таких слабостей. Но сейчас внутри всё было так натянуто, что я кивнул. Вытянул тонкую сигарету, Света чиркнула зажигалкой.

Я затянулся, закашлялся с непривычки, но едкий дым немного притупил чувство голода — не физического, а того, другого.

— Переживаешь? — спросила сестра, глядя на профиль леса.

— Есть немного.

— Из-за операции? — её голос стал серьезным, без той обычной шебутной веселости. — Что, кстати, с ней? Ты за столом так отрезал, что мы с мамой чуть вилками не подавились.

Я выпустил струйку дыма в небо. Врать Свете было бесполезно, она меня с пеленок знала. Да и не хотелось врать.

— Серьезно все, Свет. Сердце. Клапан менять будут. Врожденный порок, который усугубился. Врачи говорят, тянуть больше нельзя. Завтра госпитализация, послезавтра — нож.

Света тихо охнула.

— Бедная девочка… Она такая молодая, такая живая. И не скажешь ведь. Только родителям пока не говори подробности, ладно? У папы давление, мама спать перестанет. Скажем, что всё планово и под контролем.

— Я так и планировал.

Мы помолчали. Я смотрел на тлеющий уголек сигареты и думал о том, что завтра мне придется отвезти её в белые больничные стены. Оставить там одну. И ждать.

Света повернула голову и посмотрела на меня внимательно, сканируя своим цепким сестринским взглядом.

— Ром…

— М?

— А ты её любишь?

Вопрос прозвучал в тишине как гром. Простой, прямой, без подвоха.

Я хотел привычно отшутиться. Сказать: «Да ты чего, какая любовь, мы знакомы-то всего ничего» или «Светка, не начинай свои женские штучки». Я хотел спрятаться за броней цинизма, которую носил годами.

Но я вспомнил, как она спала там, наверху. Как доверчиво прижималась ко мне сегодня, когда я закрывал её от ветра. Как её рука сжимала мою под столом, ища защиты.

Я вспомнил тот поцелуй. И понял, что врать сейчас — это предавать не её, а самого себя.

Я сделал глубокую затяжку, выдохнул дым и посмотрел сестре в глаза.

— Кажется, да, — хрипло произнес я.

Слова упали в ночную тишину тяжелыми камнями. Я впервые произнес это вслух. И от этого стало страшно.

— Я не должен, Свет. Не имею права. Там всё сложно… с её братом, с её здоровьем. Я вообще не планировал… всё это.

Я сжал виски пальцами.

— И если она… если там, на столе, что-то пойдет не так… Я не знаю, как я это вывезу. Я просто не знаю.

Мой голос дрогнул.

Света тут же потушила свою сигарету о ступеньку, выкинула её в урну и прижалась ко мне теплым боком, положив голову мне на плечо.

— Перестань, — твердо сказала она. — Даже не смей думать о плохом. Все будет хорошо. Ты же видел её? У неё глаза горят. Такие не сдаются. Она выкарабкается, вот увидишь. Ради себя, ради жизни… и ради тебя, дурака, выкарабкается.

— Надеюсь.

— Не накручивай себя, братик. Иди спать. Завтра тебе нужны силы. Ты ей нужен сильным, а не размазней с красными глазами.

Она похлопала меня по колену, встала и пошла в дом, оставив меня наедине с ночью и моим внезапным, пугающим и огромным признанием.

«Кажется, да».

Нет, не кажется. Точно да. И это была самая большая проблема в моей жизни.

***

Утро прокралось в комнату нагло, без стука. Солнечный луч пробился сквозь льняные шторы и упал прямо мне на лицо, заставляя поморщиться.

Я открыл глаза. Часы на тумбочке показывали семь утра.

Спал я от силы часа три, но, странное дело, чувствовал себя бодрее, чем после двенадцати часов глубокого сна. Адреналин? Или то самое чувство, в котором я вчера признался Светке на крыльце?

Я повернул голову. Баррикада из подушек за ночь рухнула — видимо, я все-таки ворочался. Но Кира спала там же, у стены, свернувшись в свой любимый клубок.

Будить её не хотелось. Она спала так сладко, приоткрыв рот, и выглядела сейчас лет на пятнадцать — беззащитная, трогательная. Но нам нужно было ехать. Больница, оформление, чертова бюрократия.

Я приподнялся на локте, собираясь её позвать, и замер.