Рома медленно повернулся ко мне. В его глазах плясали опасные искры. Он понял, что деваться некуда. Отказаться — значит вызвать подозрения. Поцеловать в щечку — значит обидеть «публику», которая ждет подтверждения легенды.

— Сама напросилась, — одними губами прошептал он, так, что никто, кроме меня, не услышал.

Он положил руку мне на затылок — тяжелую, горячую, властную. Его пальцы зарылись в мои волосы, фиксируя голову.

— Иди сюда, аферистка.

Он наклонился и накрыл мои губы своими.

Я ожидала чего угодно: формального касания, жесткого, злого поцелуя-наказания.

Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не просто коснулся меня — он присвоил. В этом поцелуе был вкус клюквенной настойки, жареного мяса и… отчаяния. Того самого, которое мы оба прятали глубоко внутри.

Мои веки сами собой опустились. Мир сузился до ощущения его щетины, царапающей мою кожу, и его запаха, от которого кружилась голова. Я робко ответила, приоткрыв губы, и он тут же углубил поцелуй, скользнув языком внутрь, дразня, пробуя, беря то, что ему не принадлежало, но чего он так хотел.

— О-о-о! — засвистела Света. — Ну, дают! Ромка, полегче, у нас дети за столом!

Рома оторвался от меня тяжело, неохотно. Его дыхание сбилось, зрачки расширились до черноты. Он смотрел на мои припухшие губы так, словно хотел сожрать меня прямо здесь, на этом столе, среди пирогов и салатов.

Я сидела, оглушенная, не в силах вымолвить ни слова. Мое сердце стучало не в груди, а где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Довольны? — хрипло спросил он, обводя семью мутным взглядом.

— Более чем! — Александр Николаевич удовлетворенно крякнул. — Вот это по-нашему! Вижу, искра есть. Значит, не врет Надька, хорошая девка.

Остаток вечера прошел как в тумане. Я улыбалась, кивала, отвечала на вопросы мамы («А где учишься?», «А родители кто?»), но мыслями была всё еще в том поцелуе. Я чувствовала на себе тяжелый взгляд Ромы. Он пил морс, но смотрел так, будто глушил водку стаканами.

Когда стемнело, Надежда Александровна захлопотала:

— Так, время позднее. Баня натоплена, но Кире, раз операция, париться нельзя. А тебе, Ромка, я в гостевой постелила. На втором этаже. Там диван широкий, вдвоем не тесно будет.

Мы с Ромой переглянулись.

«Вдвоем».

Конечно. Мы же пара. Мы же полгода вместе. Было бы странно, если бы нас положили в разных комнатах.

— Спасибо, мам, — кивнул Рома, поднимаясь. — Мы, наверное, пойдем. Кире отдыхать надо. Режим.

— Идите, идите, голубки, — благословила нас мама.

Рома закрыл дверь гостевой спальни на замок. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел.

Комната была уютной: скошенный потолок, деревянные стены, пахнущие смолой, широкая кровать, застеленная лоскутным одеялом, и окно, выходящее на темный лес.

Но мне было не до уюта.

Я стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и ждала бури.

Рома медленно повернулся ко мне. Он не кричал. Это было хуже. Он смотрел на меня с холодной, ледяной яростью.

— Ты. Совсем. Страх. Потеряла? — он произносил слова раздельно, рубя воздух.

— Рома, я…

— Молчать! — он сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, пока не уперлась ногами в кровать. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Полгода вместе?! Скрывались от Егора?! Ты зачем втянула в это моих родителей?! Они же теперь верят! Они же теперь душу в тебя вложат!

— А что мне оставалось?! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна истерики. — Сказать им правду? «Здравствуйте, я сестра друга, я тут случайно, просто приехала подышать перед тем, как мне грудину распилят»?! Чтобы они смотрели на меня с жалостью? Как на смертницу?

— Да при чем тут жалость?! — он схватился за голову и прошелся по комнате. — Ты соврала! Ты построила этот вечер на лжи! А что потом, Кира? Что будет после операции? Мы «расстанемся»? Разобьем им сердце? Или ты скажешь, что я тебя бросил больную, чтобы я в их глазах последней сволочью выглядел?

— Да какая разница, что будет потом?! — я сорвалась на крик, и слезы брызнули из глаз. — Может, никакого «потом» вообще не будет! Ром, мне страшно! Ты понимаешь?! Мне. Дико. Страшно.

Я сползла на пол, закрывая лицо руками.

— У меня послезавтра жизнь может кончиться. И я просто хотела… хотя бы один вечер… побыть нормальной. Любимой. Счастливой. Чтобы у меня была семья, где смеются, а не трясутся над тонометром. Чтобы был парень, который смотрит на меня как на женщину, а не как на диагноз!