Савина хмыкнула.

— Очень хочется отругать, но мешает польза.

Брис протянул ключ мне.

— Только не потеряй.

— Не потеряю.

Сайран смотрел на нас троих: пепел, соль, ключ. Потом на хлеб в моей руке.

— Этого достаточно, чтобы открыть источник?

— Нет, — сказала Савина. — Этого достаточно, чтобы попросить не источник. Дом.

— Дом в Снеговом Броде.

— А ребенок, которого забрали, признал этот дом своим, — сказала я. — Он оставил там имя, спал у печи, держал хлеб, считал доски, закрывал ставни. Если закон порога сильнее приказа, он должен слышать не только рядом с дверью.

Астор говорил через старые клятвы. Через кровь и печать. Мы должны были говорить через то, что он презирал: хлеб, соль, детскую вещь, имя, порог, который открывается только изнутри.

Сайран снял кольцо Волчьего Венца.

В зале это заметили сразу. Шепот поднялся снова, но на этот раз он не слушал его. Он держал кольцо на ладони и смотрел так, будто впервые видел в нем не знак власти, а замок, которым слишком много дверей закрывали не для врагов.

— Если я использую кольцо, источник услышит меня, — сказал он. — Но через него Астор может ударить по Тавиану. Он привязал мальчика к старой записи и к крови Морвентов. Любой мой приказ потянет за ту же цепь.

— Тогда не приказывай, — сказала я.

— Если я не прикажу, источник не откроется.

— А если откажешься от той части клятвы, которой Астор держит источник?

Сайран посмотрел на меня.

Савина резко повернулась.

— Риальт...

— Что?

— Это не просто слова. Королевская клятва держит стаи. Если он разорвет часть, может ослабнуть зов, защита границ, право приказывать родам в войну. Я не люблю коронованные игрушки, но даже я понимаю: это не свечу задуть.

Сайран молчал.

Он уже понял раньше всех.

— Астор именно это и предлагает, — сказал он наконец. — Сохранить власть целой ценой ребенка. Или сломать искаженную часть клятвы, не зная, что рухнет вместе с ней.

— И что выберешь? — спросил Брис.

Савина шикнула на него, но Сайран поднял руку.

— Пусть.

Брис смотрел прямо, без почтения, без страха, с тем выражением, которое появлялось у него каждый раз, когда взрослый пытался спрятать простое решение за сложными словами.

— Вы все время говорите, что мы дети. Что нам не надо решать взрослое. А сами как доходит — сразу делаете вид, что решить нельзя.

Сайран сжал кольцо.

— Ты прав.

Брис моргнул.

— Я еще ничего не сказал.

— Сказал достаточно.

Сайран вышел в центр круга, где камень уже закрылся над источником. Люди в зале расступались перед ним, но теперь в этом расступании было больше страха, чем почтения. Они видели короля, который собирается сделать что-то не по обряду. А двор боится всего, что не записано заранее.

Я встала рядом. Не на его место. На свое.

Савина дала мне соль. Брис — ключ. В ладони у меня были хлеб Тавиана и мешочек пепла. Сафри стояла за нами, очень бледная, но не пряталась. Энвар сел на ступень у колонны, зажимая уши, и шептал счет: один хлеб, два хлеб, три хлеб. Маттис у боковой двери держал Норель и Марта в комнате, чтобы они не выбежали на шум. Рошен, еще слабый, лежал там же. Дом был далеко, но его дети были здесь. Значит, часть дома была здесь тоже.

Сайран поднял кольцо.

— Волчий Венец держится на клятве защищать стаю, — сказал он. Голос его не был громким, но зал слушал каждое слово. — Не на праве разбирать слабых ради сильных. Не на праве объявлять живых мертвыми. Не на праве хранителя подменять защиту отбором.

Камень под ногами дрогнул.

Где-то внизу, под залом, источник ответил низким гулом.

Сайран продолжил, и теперь я слышала, как тяжело ему дается каждое слово, потому что это была не речь для совета. Это был разрез по живой клятве.

— Я, Сайран Морвент, волчий король Вальдмара, отказываюсь от той части королевского зова, что держится на украденной детской искре, на закрытых наблюдениях, ложных смертях и принудительной передаче слабых волчат в руки хранителей. Если эта сила была вплетена в мой венец, я разрываю ее сейчас.

Кольцо на его ладони почернело по краю.

В зале кто-то вскрикнул. Не от боли. От ужаса перед тем, что король добровольно трогает основание собственной власти.

Серебряный свет ударил из трещины под ногами так резко, что я едва удержалась. Сайран пошатнулся. На его лице впервые за все время появилась настоящая боль. Не душевная. Физическая, глубокая, будто что-то внутри груди рвут крючьями. Я шагнула к нему, но он поднял руку, останавливая.

— Дальше, — сказал он.

Не приказ. Просьба.

Я опустилась на колени у трещины и высыпала пепел из «Теплого порога» на камень.