Сайран отдал первые приказы еще в коридоре. Не в зале, не с трона, не перед теми, кто умел превращать любое слово в слух. Он говорил коротко, с паузами, потому что боль от разорванной части клятвы еще держала его за ребра. Я видела это по тому, как он иногда останавливался перед вдохом. Но голос его оставался ясным. Астора — под охрану в нижнюю железную камеру, без доступа к печатям, писарям и советникам. Ирмеллу — отдельно, с женщинами-стражами и лекарским осмотром рук при свидетелях. Лоренту Виск и Мирдана Лойса — найти и задержать. Северный Лунный дом, Серебряную башню, сторожку у часовни и все закрытые отделения — опечатать личной печатью короля, но не печатью хранителей. Всех детей, найденных в этих местах, перевозить не в дворцовый приют, а в ближайшие дома очага или, если таких нет, в дома местных семей под открытым списком имен. Каждое имя — отдельно. Каждый номер — рядом с именем только как улика, не как обращение.

Писари бежали за ним почти трусцой, не успевая записывать. Один осмелился сказать, что такие распоряжения требуют утверждения совета. Сайран остановился и посмотрел на него так спокойно, что писарь сам отступил на полшага.

— Совет только что слушал, как его старший хранитель оправдывал кражу детской искры. У совета будет время перечитать протокол и решить, хочет ли он спорить первым делом именно об этом.

Писарь больше не спорил.

Я слушала и понимала: все это еще не конец. Приказы можно саботировать. Архивы можно успеть сжечь. Род Севент не исчезнет от одной ночи позора. Астор не был единственным, кто считал слабых детей расходным материалом. В Лунном зале не все ужаснулись его словам. Некоторые просто испугались, что он произнес их вслух. Именно с такими людьми потом придется разбираться дольше всего.

Но дети не могли жить в ожидании, пока взрослые очистят мир до конца.

Им нужно было ехать домой.

Тавиан сказал это первым, когда мы вышли к дворцовому двору, где стояли повозки. Сайран хотел распорядиться о комнатах в королевском крыле, но мальчик услышал слово «комнаты» и сразу сжался.

— Я не останусь здесь, — сказал он.

Сайран замолчал.

Вокруг были стражники, слуги, Ровен, Савина, Маттис, я, дети. Слишком много людей для личного разговора. Но некоторые решения должны прозвучать при свидетелях, чтобы потом никто не сказал, будто ребенок молчал.

— Куда ты хочешь? — спросил Сайран.

Тавиан посмотрел не на башни Кронхейма, не на королевские окна, не на дворцовые двери. На меня.

— В пекарню.

Сайран кивнул.

— Тогда поедешь в пекарню.

— И не потом во дворец?

— Не потом во дворец без твоего согласия.

Тавиан сжал хлебный мякиш, который все еще держал в руке. Он был уже почти сухой, крошился, но мальчик не отпускал.

— А если я Морвент?

— Тогда ты Морвент, который сейчас хочет в пекарню.

Ответ был не красивым. И потому верным.

Брис фыркнул сзади:

— Запиши, а то они любят забывать.

Сайран посмотрел на Ровена.

— Запиши.

Ровен уже не удивлялся. Он достал маленькую дорожную книжку и записал. Брис увидел это и на несколько секунд потерял дар язвить.

Дорога обратно в Снеговой Брод была длиннее дороги в Кронхейм. Или мне так казалось, потому что теперь усталость дошла до костей. В повозке дети сидели тесно. Норель спала, прижав к себе миску. Март спал у Маттиса на коленях, хотя утром еще боялся его сапог. Рошен лежал на свернутом одеяле и просыпался каждые полчаса, чтобы проверить, не вернулся ли в башню. Савина каждый раз говорила одно и то же: «Пекарня. Дорога. Я рядом. Спи дальше». На третий раз он поверил ей настолько, что закрыл глаза быстрее. Сафри держала деревянного волчонка между собой и Брисом. Брис делал вид, что не следит, не упадет ли игрушка. Энвар считал куски хлеба до тех пор, пока не уснул с шепотом на губах. Тавиан всю дорогу молчал, а когда мы проехали старый мост у Кронхейма, он отвернулся к занавеске.

Я не тронула его.

Сайран ехал снаружи, рядом с повозкой, но не у самого окна. Иногда я видела его через щель: темный силуэт на коне, прямая спина, опущенная голова. Треснувшее кольцо Волчьего Венца он больше не надел. Оно лежало в кожаном мешочке у Ровена как поврежденная улика и как знак того, что прежняя власть уже не целая. Это тоже еще принесет последствия. Стая почувствует, что королевский зов изменился. Пограничные роды захотят проверить слабость. Советники начнут спорить, кто виноват. Но если сила держалась на украденной искре детей, ее потеря не была бедой. Бедой было то, что она вообще успела стать силой.