Пепла было мало. Он лег серой дугой, смешался с пылью Лунного зала и не сделал ничего особенного. Просто лежал. Тогда я положила на него хлеб с отпечатками пальцев Тавиана, посыпала солью Сафри и рядом положила железный ключ Бриса.

— Это не корона, — сказала я, и голос мой дрожал, но не ломался. — Это дом. Место, где ребенок ел, спал и сказал свое имя. Место, где его не называли мертвым. Место, где дверь открывают изнутри. Тавиан Морвент пришел к нашему огню не как искра для трона, не как кровь для клятвы и не как доказательство для суда. Он пришел как мальчик, которому было холодно. И дом признал его.

Трещина расширилась.

Но не вниз. В стороны.

По камню пошла тонкая линия жара, такая же, как когда-то по порогу пекарни. Не пламя. Не взрыв. Граница.

Савина встала рядом со мной и бросила на пепел еще щепотку полыни.

— Рианда Риальт, если твои старые кости где-то слышат, самое время вспомнить, зачем ты портила жизнь хранителям.

Я резко посмотрела на нее.

— Савина.

— Что? Твоя мать явно была умной женщиной. Умные женщины любят, когда к делу.

Имя моей матери прозвучало в Лунном зале не как строка из обвинительного архива. Как зов через род, через очаг, через все, что Астор пытался стереть. Я положила ладонь на камень рядом с хлебом.

— Рианда Риальт, хранительница очага, которую назвали препятствием. Если твой дом когда-то защищал детей от этого источника, помоги мне открыть путь не к власти. К ребенку.

Жар под ладонью стал сильнее.

Серебряный свет под камнем дернулся, словно наткнулся на дверь, которой там не должно было быть.

Потом я услышала печь.

Не звук огня в зале. Не треск каминов. Другой, знакомый: как в «Теплом пороге» полено оседает в жаре, как камень печи тихо расширяется, как вода в котелке начинает дрожать до кипения. Этот звук пришел не в уши, а в грудь.

Энвар поднял голову.

— Я слышу дом, — прошептал он.

Камень перед нами раскрылся.

Не провалом. Ступенями. Узкими, старыми, уходящими вниз. По краям ступеней горела тонкая теплая линия. Не синяя, как огонь Лунного зала. Желтая. Печная.

Сайран выдохнул и опустился на одно колено. Кольцо в его руке треснуло. Не развалилось, но по черному камню пошла глубокая линия.

— Сайран, — сказала я.

— Иди, — ответил он. — Я могу.

Это была ложь наполовину. Но спорить было некогда.

— Ровен! — крикнул он.

Тот появился рядом сразу.

— Зал держать. Никого вниз, кроме меня, Эвентины и Савины.

— Брис, — сказал мальчик.

— Нет, — сказала я.

— Я знаю башенные замки.

— Это не башня.

— Астор взял Тавиана, потому что я не успел.

Сайран посмотрел на него. Я видела, как он хочет отказать. И как понимает: если снова отнять у Бриса участие, тот найдет способ пойти позже, хуже, опаснее.

— Рядом со мной, — сказал Сайран. — Ни шага вперед без слова Эвентины или моего. Если станет холодно в запястьях, сразу говоришь.

Брис хмуро кивнул.

— Я не маленький.

— Я знаю.

Сафри поймала его за рукав.

— Вернись злой.

— И без тебя знаю.

Но сказал мягче, чем обычно.

Мы спустились вниз: Сайран впереди, я за ним, Брис рядом, Савина последней с корзиной и палкой. Лестница шла под Лунный зал глубже, чем я думала. Каменные стены были старые, влажные, в трещинах светилось серебро. Местами в него вплетались тонкие теплые линии, которые тянулись от пепла наверху. Дом не пришел сюда целиком. Дом дал нам дорогу.

Внизу был зал источника.

Не огромный. Не такой, как придворные легенды рассказывали о сердце Волчьего Венца. Круглая каменная комната, низкие своды, в центре — чаша из темного камня, наполненная серебристым светом. Свет двигался, как вода, но не плескался. Вокруг чаши стояли каменные плиты с клятвами прежних королей. На некоторых буквы стерлись. На других были свежие насечки, сделанные уже не века назад.

У чаши стоял Астор.

Тавиан был перед ним на коленях, не связанный руками, но опутанный светлыми нитями от чаши к родовому знаку за ухом. Он держал хлеб, вернее то, что осталось от него: маленький сжатый комок мякиша. Лицо у мальчика было серым, губы почти без крови, но глаза открыты.

— Я знал, что очаг попытается вмешаться, — сказал Астор. — Риальты всегда приходят туда, куда их не зовут.

— Странно, — ответила Савина. — Обычно нас как раз зовут, когда ваши законы начинают жрать детей.

Астор даже не посмотрел на нее. Его взгляд был на Сайране.

— Вы уже повредили клятву, ваше величество. Чувствуете? Стая стала тише. Границы — дальше. Приказ — слабее. Все ради мальчика, которого вы даже не знали.

Сайран шагнул вперед, но остановился до круга чаши.

— Ради него и всех, кого вы называли слабостью.

— Слабость всегда требует красивых слов. Но зимой стая выживает не на хлебе и жалости.

— На детской искре тоже не выживает. Она гниет, если ее украли.

Астор положил руку на плечо Тавиана.

Мальчик вздрогнул.

Сайран едва заметно качнулся вперед, но удержался.

— Не трогай его, — сказала я.