Когда мы подъехали к Снеговому Броду, уже темнело. Хлебная улица встретила нас не толпой, а настороженными дверями. Люди выглядывали из окон, из-за ставен, из-под навесов. Они уже знали, что в Кронхейме что-то произошло. Слухи обгоняют повозки, особенно если в слухах есть король, суд, дети и арест старшего хранителя. У колодца все еще висела лента попечительства, запрещавшая передачу хлеба из дома и в дом. Женщина в зеленом платке стояла рядом с ней, держа в руках нож.

— Я ждала, пока вернетесь, — сказала она, когда повозка остановилась. — Чтобы не говорили, будто я без хозяев чужую бумагу режу.

И перерезала ленту.

Не торжественно. Просто резанула, смяла и сунула в карман передника.

Савина высунулась из повозки.

— На растопку не годится. От нее дым вонючий.

— Тогда выброшу к Бореку. У него и так воняет.

Дети услышали знакомую грубость и будто немного вернулись в себя. Норель проснулась, увидела вывеску «Теплый порог» и сразу потребовала свою миску обратно, хотя та и так была у нее в руках. Брис первым спрыгнул на землю, качнулся, сделал вид, что так и хотел, и посмотрел на окно кладовой.

— Я проверю.

Маттис сказал:

— Завтра.

— Сегодня.

— Завтра проверишь лучше. Сегодня упадешь с табурета и будешь мешать.

Брис уже открыл рот, чтобы огрызнуться, потом увидел, что Маттис держит в руках тот самый маленький гвоздь, оставленный у кладовой.

— Ты его не забил?

— Ждал проверяющего.

Брис молча забрал гвоздь и сунул в карман. Это был его способ сказать, что вернулся.

Пекарня открылась нам теплым воздухом.

Печь горела.

Я остановилась на пороге, потому что уходили мы из дома с погасшим огнем, холодной печатью и страхом, что дом не выдержит чужого закона. Теперь в печи лежали ровные угли, на столе стояла закрытая миска с тестом, а на прилавке — чистая тряпка, прикрывающая хлеб. Я посмотрела на Маттиса.

Он покачал головой.

— Не я. Я все время был с детьми.

Савина вошла, огляделась и фыркнула, но тише обычного.

— Значит, дом сам не хотел встречать вас пустым.

Мне не захотелось спорить.

Дети входили по одному. Сафри сразу поставила деревянного волчонка на прежнюю полку у печи. Норель проверила место под лавкой и нашла там вторую маленькую миску — кто-то, вероятно женщина в зеленом платке, принесла ее в наше отсутствие. Норель задумалась, потом решила, что две миски лучше одной, и села между ними. Энвар потрогал край печи и сказал, что дом звучит тише, чем Лунный зал. Для него это была похвала. Март сел у двери, но не спиной к ней, а боком. Рошена уложили на лежанку, и он заснул, не дослушав Савинины угрозы насчет отвара. Тавиан подошел к ящику, открыл его и положил внутрь свой лист с именем рядом с бумагой о смерти. Две бумаги лежали рядом: одна чужая, одна его.

Сайран в дом не вошел.

Он стоял на крыльце и ждал.

Я заметила это не сразу. Сначала помогала Савине, снимала мокрые плащи, проверяла, не поднялся ли жар у Рошена, ставила воду. Потом обернулась и увидела его через открытую дверь: он стоял на нижней ступени, без меча в руке, с темным плащом на плечах и усталостью, которую уже не скрывал. За его спиной Ровен отдавал распоряжения людям: не подходить к окнам, не ставить лошадей у двери, не входить во двор без разрешения хозяйки.

Хозяйки.

Слово больше не казалось случайным.

Я вышла на крыльцо.

— Почему стоишь?

— Ты не приглашала.

— Дверь открыта.

— Это не одно и то же.

Я посмотрела на него долго. Он понял это слишком поздно, но теперь понимал.

— Входи. До стола.

Он кивнул, снял сапоги у порога и вошел так, чтобы дети видели его руки. Брис заметил и, конечно, сказал:

— Уже можно было и не показывать. Мы запомнили.

— Привычка полезная, — ответил Сайран.

— Не зазнавайся. Окно все еще плохо держится.

Маттис с поленницей у стены сказал:

— Завтра проверим вместе.

— Я уже сказал.

— Я слышал.

В этой маленькой перепалке было больше жизни, чем в половине громких речей суда.

Позже, когда дети поели и начали расходиться по своим местам, Сайран положил на стол новый документ. Не толстый, не украшенный. Один лист с его личной печатью — не треснувшим кольцом, а временной дорожной печатью, которую Ровен достал из королевской сумки.

— Что это? — спросила я.

— Временный статус дома очага под защитой Волчьего Венца.

Я не взяла сразу.

— Переведи с королевского.

— «Теплый порог» признается теплым домом. Ребенок-оборотень, пришедший сюда за защитой, не может быть выведен силой родом, надзором, советом или короной до открытого выяснения обстоятельств и согласия хранительницы дома. Все осмотры только с травницей. Все имена вносятся в открытый список. Номера запрещены как форма обращения. Дом имеет право принимать хлеб, муку, дрова, лекарства и помощь без разрешения попечительства.

Савина подошла к столу и вырвала документ у меня из-под носа быстрее, чем я успела возмутиться. Прочла, прищурилась.

— «Хранительница дома» — это она?

Сайран посмотрел на меня.

— Если согласится.

— А если не согласится?

— Тогда документ перепишут так, как она скажет.

Брис тихо сказал из кладовой:

— Запишите, пока он не передумал.

Я взяла лист.