Три твердых удара. Без осторожности, без стыда, без попытки казаться доброй.

— Открой, Риальт. Если ты умерла, я зря тащила мазь.

Я подошла к двери, но сначала посмотрела на детей.

— Это Савина. Травница. Вчера помогала Тавиану.

Тавиан кивнул. Сафри спряталась под прилавок.

Я открыла.

Савина вошла с корзиной на локте, стряхнула снег с сапог и сразу оглядела пекарню. Печь, стол, дети, вода, засов, окно. Потом посмотрела на меня.

— Живы. Уже неплохо.

— У нас появилась еще одна.

— Вижу. Не слепая.

Она поставила корзину на стол и не пошла к Сафри. Вместо этого достала банку с мазью, чистые тряпки, пучок сухой травы и маленький глиняный пузырек.

— Девочка, я буду говорить отсюда. Трогать тебя не стану.

Под прилавком ничего не ответило.

— У тебя на руках есть ожоги?

Сафри молчала.

Тавиан посмотрел на нее, потом на Савину. Его пальцы сжались на сите.

— Она боится ключей, — сказал он хрипло.

Савина кивнула, словно получила не жалобу, а точное указание.

— Тогда ключей сегодня не будет. Риальт, убери все, что звенит.

Я убрала бирки, старую цепочку от вывески, два ржавых крючка, найденных в ящике. Савина дождалась, пока я закончу.

— Теперь рукава, девочка. Сама. Только если хочешь.

Долго ничего не происходило.

Потом из-под прилавка показались маленькие руки.

Сафри закатала рукава до локтя.

На запястьях были следы.

Не такие, как на шее Тавиана. Тоньше. Две темные полосы, будто руки долго держали в узких браслетах. На правом запястье кожа воспалена сильнее, у края — маленькая круглая отметина от застежки.

Савина вдохнула через нос.

Очень тихо.

Если бы я не смотрела на нее, не заметила бы.

— Давно сняли? — спросила она.

Сафри спрятала руки.

— Не надо, — прошептала.

— Не буду, — сказала Савина. — Я спросила не чтобы ругать. Чтобы знать, чем мазать.

— Ночью, — сказала Сафри едва слышно.

— Прошлой?

Девочка замолчала.

Тавиан опустил сито на стол.

— Не прошлой, — сказал он. — Она раньше меня убежала.

Сафри резко вскинула голову.

— Я не убежала. Меня вытолкнули.

В пекарне стало тихо.

Я не стала спрашивать кем. Савина тоже.

Сафри сама испугалась своих слов и снова спряталась под прилавок.

— Хорошо, — сказала Савина после паузы. — Значит, руки обработаем позже. Когда будешь готова.

Она развернулась ко мне.

— Риальт, выйдем.

Мы вышли в задний двор. Дверь я оставила приоткрытой, чтобы дети видели: мы не бросили их и не говорим о них за закрытым замком. Но о некоторых вещах при них пока нельзя было говорить прямо.

Савина поставила корзину на мокрую скамью.

— Их минимум двое из Лунного дома.

— Ты уверена?

— По ожогам, по словам, по реакции на печать. И по тому, что их нет на улице с плачущими матерями за спиной.

— Я хочу проверить списки.

— Какие?

— Пропавших. Умерших. Королевские объявления. Все, что есть в городе.

Савина посмотрела на меня долгим взглядом.

— Наконец начала думать как человек, которого хотят подставить.

— Я начала думать, когда нашла ключ в печи.

Она резко подняла брови.

Я рассказала ей. Коротко: серебряный ключ, зола, холод, сдвинутая банка. Не добавляла догадок, которых не могла доказать.

Савина выругалась так, что с края крыши сорвался комок снега.

— Покажешь потом. Сейчас не при детях. И не руками.

— Ты знаешь, от чего он?

— Видела похожие. У сына.

Она сказала это ровно.

Слишком ровно.

— Савина...

— Не надо лица, Риальт. У меня от чужой жалости зубы болят.

Я закрыла рот.

Она достала из кармана сухую веточку и стала ломать ее на мелкие кусочки. Не для дела. Чтобы пальцы были заняты.

— Моего Ольмира забрали на королевский осмотр шесть лет назад. Сказали, искра слабая, нужна помощь. Через месяц пришла бумага, что он умер от легочной горячки. Тела не вернули. Пепел тоже. Только деревянного волчонка отдали, будто это утешение.

Я вспомнила игрушку на ее стене.

— Ты думаешь, он был в Лунном доме?

— Я не думаю. Я знаю. Поздно узнала.

Внутри стало холодно, хотя мы стояли рядом с теплой стеной печи.

— Почему ты не пошла к королю?

Савина посмотрела на меня так, что вопрос сразу стал глупым.

— К какому? К тому, который слушает Астора Гравейна? К тому, чьи люди ставят печати на бумагах? Или к тому, который вчера выгнал тебя за то, что ты якобы делала их работу?

Я не ответила.

Потому что ответ был болезненно прост.

— Я пойду в писарский дом, — сказала я. — Если детей нет в списках, это уже что-то.

— Это почти ничего. Отсутствие имени доказывает только то, что имя убрали.

— Значит, нужно начать с этого.