Мне хотелось ударить ладонью по книге. Заставить его посмотреть на Сафрины запястья, на шею Тавиана, на ключ, который холодил даже через жестяную банку.

Но от моего гнева имена не появятся.

Я забрала монету.

— Если вспомните, где видели бумаги с королевским знаком...

— Я ничего не вспомню.

— Тогда хотя бы не забудьте, что сегодня я спрашивала.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Впервые не как на странную женщину с дороги.

— Вы та самая Риальт?

Слова снова догнали меня.

Я устала от них, но в этот раз не отвернулась.

— Да.

Он побледнел.

Не сильно. Но достаточно, чтобы понять: слухи уже дошли даже сюда. Ведьма, дети, серебро, изгнание. Я стояла перед человеком, которому было проще поверить доске объявлений, чем живой женщине.

— Тогда вам лучше уйти, — сказал он.

— Из писарского дома?

— Из города.

— Не сегодня.

Я вышла на площадь с пустыми руками и ясным ответом.

Детей не искали.

Не потому что никто не терял.

Потому что кто-то заранее сделал так, чтобы искать было некого.

По дороге назад я зашла к Бореку за еще одной горстью муки. Старик встретил меня иначе: уже знал, что в старой пекарне получился хлеб, и поднял цену.

— У меня мыши тоже есть, — сказала я. — Могу покупать у них.

Он буркнул и сбросил половину.

На Хлебной улице возле пекарни стояли трое.

Женщина в зеленом платке, мальчишка с пустой корзиной и старик, который делал вид, что рассматривает крышу соседнего дома. Все трое слишком быстро посмотрели на мои руки.

— Хлеб будет к вечеру, — сказала я.

— Мы не торопим, — ответила женщина.

Но корзину не убрала.

Я вошла через переднюю дверь.

И сразу поняла, что в доме что-то не так.

Не по крови. Не по запаху опасности. По тишине.

Савина стояла у печи с ножом в руке.

Обычным кухонным ножом, но держала его правильно.

Тавиан и Сафри сидели под прилавком. Не просто спрятались — замерли так, чтобы не издать ни звука. Тавиан закрывал Сафри плечом.

— Закрой дверь, — сказала Савина.

Я закрыла.

— Что случилось?

Она кивнула на кладовую.

— У нас гость.

Из кладовой донесся шорох.

Я поставила мешок с мукой на пол.

— Кто там?

Тишина.

Савина ответила вместо того, кто прятался:

— Мальчишка. Лет десять. Влез через заднее окно, пока я мазала девчонке руки. Украл половину хлеба и твой ржавый нож из мешка.

— Не мой, — раздалось из кладовой.

Голос был резкий, хриплый. Старше Тавиана, грубее. В нем было больше злости, чем сил.

— Нож теперь мой.

Савина посмотрела на меня.

— С характером.

Я медленно подошла к кладовой, но не слишком близко.

— Хлеб можешь оставить себе.

— Я не спрашивал.

— Нож тоже пока держи, если не будешь подходить к детям.

Из темноты показался мальчик.

Худой, высокий для своего возраста, с темными волосами, обрезанными неровно, будто ножом. На щеке царапина. Глаза светлые, настороженные и злые. В одной руке он держал ржавый нож без рукояти, обмотав основание тряпкой. В другой — хлеб, прижатый к боку.

Он стоял так, чтобы за спиной оставалось окно.

Умный.

— Это не твои дети, — сказал он.

Я кивнула.

— Да.

Ответ сбил его сильнее, чем спор.

— Тогда чего командуешь?

— Потому что это мой дом. И потому что младшие тебя боятся.

Он фыркнул.

— Младшие всех боятся.

Сафри под прилавком тихо всхлипнула.

Мальчик дернул взглядом туда. На миг его лицо изменилось.

— Саф?

Она не ответила.

Тавиан подался вперед.

— Брис.

Имя вышло с трудом, но прозвучало.

Брис сразу посмотрел на него.

— Ты живой.

— Да.

— Врешь.

— Нет.

Два слова. И в них было больше прошлого, чем я могла понять.

Брис сделал шаг из кладовой.

Савина подняла нож.

— Еще шаг с железкой — и я начну нервничать.

— Нервничай.

— Я, когда нервничаю, бью по рукам.

— Попробуй.

— Брис, — сказала я.

Он перевел на меня взгляд.

— Не называй меня.

— Хорошо. Как мне к тебе обращаться?

— Никак.

— Тоже вариант.

Он прищурился.

С такими детьми нельзя торговаться жалостью. Нельзя говорить «бедный», нельзя обещать заботу. Для него это звучало бы как повод ждать удара.

— Есть хочешь? — спросила я.

Он крепче прижал хлеб.

— Уже взял.

— Похлебка горячая. Ее сложнее украсть, не пролив.

Савина коротко хмыкнула.

Брис посмотрел на котелок.

Голод у детей бывает разный. У Тавиана он прятал еду. У Сафри требовал честной платы. У Бриса он стоял между ним и всеми остальными как зверь с поднятой шерстью.

— С ножом к печи не подходишь, — сказала я. — Оставь его на полу у стены, возьми миску, поешь. Потом заберешь нож обратно.

— Думаешь, я дурной?

— Думаю, ты устал.