— Колокольчик? — протянул он с деланной задумчивостью. — Боюсь, это испортит мой брутальный имидж. Да и я не похож на альпийскую корову, Аня. А вот тебе бы не мешало повесить табличку «Осторожно, злая студентка». Я-то думал, ты тут к экзаменам готовишься, а ты, оказывается, мысленно унижаешь своих будущих работодателей.

Я вспыхнула.

— Никого я не унижаю. Мне нужно найти место для производственной практики до конца следующей недели. Иначе кафедра отправит меня проектировать заборы для гаражных кооперативов где-нибудь в Бирюлево. А мне нужно нормальное бюро. Чтобы в резюме строчка была.

Марк не ответил.

Вместо этого он плавно подался вперед и, не спрашивая разрешения, бесцеремонно вытянул из-под моих рук стопку распечаток.

— Эй! — я попыталась перехватить бумаги, но куда там. Его реакция была молниеносной. — Не смотрите! Это просто черновые наброски, там верстка съехала и…

— Сядь и помолчи, — коротко, без злобы, но абсолютно непререкаемо скомандовал он.

Я послушно захлопнула рот, чувствуя себя первоклашкой, которую вызвали к директору.

Марк Соболев, лауреат международных архитектурных премий, человек, чьи проекты стоят миллионы долларов, сидел и листал мое убогое студенческое портфолио. Тишина нарушалась лишь легким шелестом бумаги.

С каждым перевернутым листом мое сердце опускалось всё ниже. Я видела, как хмурятся его брови. Как его глаза цепко скользят по линиям фасадов, разрезам и планам этажей. Он читал мои чертежи так же легко, как обычные люди читают утреннюю газету.

— И ты с этим, — он выразительно потряс стопкой бумаг, — собираешься идти в «нормальное бюро»? И заявлять им, что они идиоты, если тебя не возьмут?

Я сглотнула. Обида кольнула где-то под ребрами.

— Я учусь только на втором курсе. Для второго курса это отличный проект жилого комплекса! Преподаватель поставил мне высший балл за зонирование!

— Твой преподаватель — теоретик, который последний раз проектировал что-то реальное при Брежневе, — припечатал Марк, бросая бумаги обратно на мрамор столешницы. — Твое зонирование, может, и тянет на пятерку в рамках методички. Но в реальности ты бы разорила своего заказчика.

Он придвинулся ближе к столу. Взял с моего пенала карандаш.

Вся леность и насмешка мгновенно слетели с него. Передо мной снова был тот самый гений из кабинета. Жесткий, собранный, абсолютно безжалостный в своей стихии.

— Смотри сюда, — он ткнул грифелем в план первого этажа. — Ты делаешь панорамное остекление на южном фасаде, но не закладываешь нормальную систему вентиляции и кондиционирования на техническом этаже. У тебя там места только под мышиные норы хватит. Летом твои жильцы сварятся в этом аквариуме заживо.

Я придвинулась ближе, вглядываясь в линии.

— Но я думала пустить короба вентиляции по коридорам…

— И занизить потолки до двух с половиной метров в комплексе комфорт-класса? — изогнул бровь Марк. — Тебя инвесторы сожрут. Дальше. Инсоляция. У тебя вот этот блок перекрывает свет детской площадке. По СНиПам не пройдешь, экспертиза завернет проект на первом же этапе.

Карандаш в его длинных пальцах летал по моим чертежам, оставляя резкие, уверенные пометки. Он методично разносил мою гордость в пух и прах. Он указывал на ошибки в расчетах инсоляции, на непродуманную логистику подземного паркинга, на лишний перерасход материалов из-за неоптимального шага колонн.

Я слушала с открытым ртом.

Мое уязвленное самолюбие пыталось сопротивляться, но мозг архитектора ликовал.

То, что он говорил, было гениально в своей простоте. Он не просто критиковал — он показывал, как теория, которую нам вбивают в университете, разбивается о суровую реальность настоящей стройки и бюджетов.

— И самое главное, Смирнова, — Марк отбросил карандаш и посмотрел мне прямо в глаза. — Верстка. Твое портфолио выглядит как меню в дешевой столовой. Архитектура — это визуальное искусство. Ты продаешь не только идею, ты продаешь себя. В крутых бюро на портфолио стажеров тратят ровно тридцать секунд. Если за эти тридцать секунд ты не зацепишь глаз главарха — твои бумаги отправятся в шредер, даже если ты новый Гауди.

Я тяжело выдохнула, опуская плечи. Вся моя уверенность испарилась окончательно.

— Значит… заборы в Бирюлево, — уныло констатировала я, собирая исполосованные карандашом чертежи в кривую стопку. — Я не успею переделать всё это на таком уровне за неделю.

Марк молчал. Он смотрел на меня так же внимательно, как минуту назад на мои планы. В полумраке кухни его глаза казались абсолютно непроницаемыми.

— Если ты придешь к кому-то с этим мусором — да, заборы — твой максимум. — Он чуть откинулся назад. — Но математика у тебя по-прежнему сильная. И конструктив ты чувствуешь интуитивно, хоть и боишься выходить за рамки методичек.

Я подняла на него непонимающий взгляд. К чему он клонит?

Он вдруг потянулся к карману своих спортивных штанов, достал оттуда ключи и бросил их на столешницу. Металл звякнул о мрамор.

Затем он оперся локтями о подлокотники кресла.