Хорошо. Я приду. Но не для того, чтобы обсуждать условия работы и новый бизнес проект. Я приду, чтобы Ника указала тебе на твое место. И чтобы тебе стало так же горько, как мне сейчас. Такси я прошу остановиться за квартал от его дома. Иду пешком. Дышу тяжело, будто сдавала стометровку на скорость. Сердце стучит как бешеное, в голове туман, Чтобы хоть как-то прийти в себя, останавливаюсь напротив витрины магазина и смотрю на свое отражение. Впервые в жизни мне все равно, как я выгляжу. Как-то ужасно, хотя Рая, закатывая глаза, уверяла, что я похожа на Богиню. Какую? Богиню пошлости и продажной любви? Не женщина, а гимн леопардовому братству. Платье, пиджак, даже сапоги — все в пятнисто-рыжую расцветку, от которой в глазах рябит. Я даже не спорила, когда Рая приволокла со съемок весь этот ужас. Хочет эпатажа, пусть так, мне уже плевать.

Смотрю на себя в зеркале. Волосы уложены в идеальные, от лица, завитые волны. Макияж — боевой. Настроение — похоронное.

Аж тошнит! Не могу понять, почему меня так задевает эта ситуация. Это даже неприлично. Мне пятьдесят, я недавно пережила развод, а во мне бушуют эмоции, которых я не знала со школы. Я даже забыла, что оно так бывает, остро и вместе с тем волнительно. Где-то глубоко в груди ноет и колет, как от занозы. Я резко встряхиваю головой, и леопардовые пятна в отражении сбиваются в рыжий вихрь. Хватит. После сегодняшнего вечера все станет как прежде и мы оба наконец получим то, что заслужили. Он — урок. Я — право оставаться дальше одной.

И буду прекрасно жить без этих дурацких любовных страданий.

Я звоню Давиду на телефон, вовремя вспомнив, что Ника не знает номер квартиры. Он спускается через пару минут. Никакого волнения, только легкая, едва уловимая напряженность в лице. — Ника, вы сегодня особенно красивы, — чужое имя режет слух. Давид берет меня под руку, ведет по лестнице. Его прикосновение обжигает даже через толстую ткань пальто. Дверь открывается, и меня окутывает волна тепла и запахов. Запах специй — аджики, хмели-сунели, свежего базилика. Уютно. И до тошноты знакомо. Сердце сжимается от этой простой, домашней картины. Он даже ужин приготовил сам. Прям как Анисе когда-то. В этот момент я ненавижу Нику Зельбер лютой, слепой ненавистью. Готова голыми руками придушить монстра, которого сама же и породила. Потому что мы, простые земные женщины, всегда проигрываем богиням. Даже если сами случайно поднимаемся на Олимп, выглядим при этом нелепо, как я сейчас. Давид ведет меня к столу, накрытому на двоих. Хрустальная посуда, старые, знакомые с детства приборы из мельхиора, в бокалах что-то по цвету похожее на вино. Да меня планируют соблазнять! Смешно и горько становится от этой мысли.

Еда пахнет изумительно, но, к сожалению, я не чувствую ее вкус. Все вокруг стало пресным, как мел. Давид что-то говорит. Он рассказывает о планах, об издательстве, в которое готов вложить большие деньги. Сначала в нем будут выходить только книги Ники, чтобы раскрутить бренд. Потом из одного автора вырастет целое женское пространство, клуб, сообщество. Идея блестящая. Она отзывается во мне горячим, живым откликом. Это то, о чем я сама мечтала, но боялась даже подумать вслух. Но я не могу ничего сказать. Горло сжато. Я пытаюсь ответить, и мой голос звучит не томным, обещающим баритоном Ники, а чужим, хриплым карканьем. — Ника, вы почти ничего не съели, — замечает Давид. В его глазах неподдельное беспокойство. — Я не хочу есть, — шепчу, не разжимая губ. — А чего вы тогда хотите?

— Танцевать. Говорю быстрее, чем успеваю подумать, что именно сказала. Ну да, точно, Боря как-то сказал в шутку, что сделка случится после того как Давид станцует вальс. Иными словами — никогда.

Беридзе не танцует.

Никогда не видела и не слышала, чтобы он танцевал.

И я, сама не зная зачем, бросаю Давиду вызов. Как последний аргумент в войне, которую сама ему объявила. Не Богиня. Определенно не богиня. А простая земная идиотка.

Я смотрю на него в упор, жду, как он будет выкручиваться из глупой ситуации.

Давид задумчиво кивает, будто я попросила передать солонку или что-то еще более незначительное.

— Когда такая женщина просит, мужчина должен сделать все, что она скажет, — произносит он с легким кавказским акцентом. Отходит к колонке, несколько секунд что-то ищет на телефоне. И из динамиков льются первые, аккорды… вальса-бостона. Старомодно. Невыносимо красиво. Так в духе Давида. Я подаю ему руку. Она предательски дрожит. Давид подносит пальцы к губам и целует воздух возле них, это настолько церемонно, что в другой ситуации я бы даже улыбнулась. Сейчас не могу, лицо застыло в маске. Такие отливали из глины после смерти.

Дава едва касается моей кожи, держит дистанцию, но с каждым аккордом, с каждым поворотом эта дистанция тает. Он становится ближе. Я чувствую тепло его тела, вдыхаю его запах — терпкий, пряный, с нотками пряностей, табака и чего-то неуловимого, что есть только у него. От этого ком подкатывает к горлу.

От музыки.

От того, как его рука уверенно и нежно ложится мне на талию, притягивая к себе. Мы больше не танцуем. Мы просто раскачиваемся в такт, и между нами не остается ни сантиметра пространства. Я поднимаю на него глаза, полные слез, уже готовая сорваться, и все рассказать… Но он наклоняется и целует меня.

Этот поцелуй совсем не такой, как в моих книгах. Я пишу про томные взгляды, страсть, идеальные движения. А это… это тяжело. Горько. Как падение.