— Детское учреждение номер двенадцать, — не глядя на меня, отвечает Давид.

— Детский дом, ты хочешь сказать? — спрашиваю шепотом.

— Именно так и говорю. Он отворачивается, начинает шарить по заднему сиденью, а я выхожу из машины, в которой резко стало душно. Смотрю на забор и все внутри меня немеет от странного чувства тревоги.

— А зачем мы сюда приехали?

— Анис, — Давид выглядывает из окна и смотрит на меня с искренним удивлением, — что ты как маленькая? Новый Год скоро. А мы каждый праздник курируем выбранный нами детский дом. Вот, книжки привёз, подарки.

— Почему сам? Водителя не попросил?

— Брось. Если у тебя столько вопросов, представляешь, что было бы с посторонними.

Какая-то странная, вывернутая наизнанку логика, но спорить нет сил. Просто смотрю, как Дава вылезает из машины и невольно округляю глаза.

На нём — синяя с серебряной оторочкой шапка Деда Мороза.

Следом он вытаскивает синий тяжёлый халат, расшитый мишурой, массивный посох и даже валенки.

— А валенки-то зачем? — вырывается у меня.

— А мне, по-твоему в туфлях туда идти? — он смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде читается лёгкое раздражение. — Анис, ну это дети. Они ждут чудо, а не чудика в офисном костюме под банным халатом. Давай, помогай. Проверь, чтобы ничего не торчало.

Молча поправляю ему воротник, пальцы неуклюже дрожат. Мой мир, ещё несколько минут назад состоявший из обид на бывшего и претензий к мужикам в целом, вдруг дал трещину.

Этот человек, этот закрытый, неразговорчивый, совершенно непонятный мне Давид, крутится передо мной, поправляя широкий шелковый пояс на талии, и это сбивает все мои настройки.

— Ага, вот так, — довольно кивает он, когда я заправляю под меховой воротник ворот пиджака. — Возьми ту коробку, она полегче, а я вот эту понесу.

Охранник пропускает нас через массивные ворота, где уже стоит, перемежаясь с ноги на ногу, невысокая рыжая женщина — директор детского дома. Ее волосы убраны в высокий пучок, торчащий на макушке, как маленькая антенка. Это и фантастический, очень редкий в природе цвет волос делают женщину похожей на марсианку.

Она разговаривает с Давидом так, будто давно его знает. Что-то спрашивает, о чем-то шутит, он отвечает сдержанной улыбкой и парой общих фраз, но я не вслушиваюсь, о чем они говорят. Механически иду за Дедом Морозом и его спутницей с рыжей антенной на голове, смотрю по сторонам, мельком подмечая недоделки в ремонте, старые потертые обои, истончившуюся ковровую дорожку. Здесь, как принято говорить — бедненько, но чистенько. Наверное, женщина с Марса хорошо управляет детским домом, но средствами они не избалованы. Становится обидно, что из всех знакомых мне бизнесменов, включая бывшего мужа, один только Давид помогает таким вот домам.

И делает это по настоящему, тихо, не на показ.

В то время как другие просто тратят.

колько денег стоили все эти благотворительные вечера, в которых мы принимали участие и пустые конференции, созданные только чтобы потешить эго владельцев издательств и типографий? Да даже если взять Борю и Регину, сколько денег они тупо слили из-за своих ошибок? А ведь их можно было не тратить так бездарно, а помочь, так как помогает Давид.

Но, кажется, так не все могут. Господи, да никто так не может, ну ведь правда — никто!

— А вот здесь ремонтик закончили, — разливается медом директор детского дома, — каждый день вас мысленно благодарим, Давид Георгиевич.

— Бросьте, ерунда, — отмахивается Дава и, повернувшись ко мне, подает руку, чтобы провести в актовый зал, в котором все еще едва уловимо пахнет краской.

Здесь полно детей. Они сидят на стульях, на подоконниках и просто на полу. Когда в поле их видимости появляется Давид в костюме, зал взрывается криками, смехом, аплодисментами. Такой искренней радости я давно не слышала.

Давид поднимает руку, шум стихает и звучит какая-то новогодняя песня из советского мультфильма — ее играет милая девушка на синтезаторе. Новом, и очень дорогом на вид. Не удивлюсь, если и его тоже оплатил Давид.

Смотрю на старого приятеля и вижу его совсем по-новому.

В голове сама собой всплывает фраза Бори: «Дава постоянно молчит, потому что не хочет выглядеть глупым. Он боится показать всем свою внутреннюю пустоту». Какая чушь! Этот человек не пустой — в нем спрятана целая вселенная, только увидеть ее дано не каждому. А еще, в отличие от моего бывшего мужа, и многих, многих других мужчин, Давид растрачивает силы не на слова, а на дела.

Стою у колонны, стараясь не мешать празднику и наблюдаю. Голые, только выкрашенные стены, дешевый линолеум, скромная, застиранная одежда детей — все это говорит о жизни, которую я не знала и не понимала. Но именно здесь, в этих стенах сейчас происходит что-то настоящее.