— Он ее даже не заметит, глупая, — шепчет она мне на ухо. — Завалит тебя цифрами. Обсудит какие-то дела и все.

— Почему ты так думаешь? — с трудом выдавливаю я.

— Потому что он умеет смотреть глубже, — просто отвечает Рая.

Такси подъезжает к ресторану, гда я сразу вижу его. Давид ждет у входа, опираясь на дверь своей машины. Выглядит безупречно, даже смешно, как мы будем смотреться вместе — я в своем канареечном пиджаке и он, в костюме тройке черного цвета.

Когда я выхожу, он делает шаг навстречу. Легкий наклон головы, едва уловимая улыбка.

— Ника, я рад, что вы нашли время. — Темный взгляд проходится снизу вверх, от туфель до макушки и вдруг спотыкается о шляпку. — Вы выглядите… незабываемо.

О да, Дав. Хорошее слово подобрал. Такое увидишь — не забудешь. Но стоит отдать Давиду должное, он безупречно держит себя. Я даже подумать не могу, что со мной что-то не так, когда рядом такой мужчина.

Он подставляет руку, чтобы провести меня в ресторан. Моя рука лежит на сгибе его локтя, пальцы холодные и дрожат. Внутри все сжимается в тугой, трепещущий комок. Я — Ника. Я должна быть дерзкой, уверенной, чуть циничной. Но все мое существо кричит от странного волнения. Зал внутри и правда темный, все как сказала Рая. Но мне все равно страшно, что вот-вот Давид приглядится и увидит меня. В смысле, Анису Самойлову, меня настоящую. Хватаюсь за меню как за рыцарский щит и прикрываю. им лицо

— Что здесь стоит заказывать? — спрашиваю, стараясь, чтобы звучать немного скучающе. По сучьи. — В этой вашей модной корейской кухне я не разбираюсь. Он даже не притрагивается к меню.

— Честно говоря, я тоже. Мое сердце принадлежит кавказской. Грузинской, если точнее. — А есть разница? Она же вся одинаковая, — сама не понимаю, зачем ввязываюсь в это. Хочется задеть Давида, ковырнуть побольнее, чтобы он просто закончил нашу встречу и поехал домой. И больше никогда, ни при каких обстоятельствах не писал Нике Зельбер.

Но не выходит. Когда Дава говорит, его голос становится глубже, в нем появляется та самая страсть, которую я слышала, когда мы беседовали о книгах, о Грузии, о жизни.

— Еда никогда не бывает просто едой. Как музыка не может быть набором звуков, а танец — дерганьем в такт. Это всегда история. Вы, как мастер рассказывать истории, должны меня понять.

И он начинает рассказывать. О хачапури как о теплых объятиях, о сациви как о тайне, запечатанной в ореховом соусе, о хинкали, в которых отражается вся суть грузин — простых с виду, но таких ярких, самобытных внутри. Он говорит о руках своей бабушки, которая с такой любовью готовила лобио. О горах. О солнце.

Я улыбаюсь, а на душе так паршиво. Он говорит с Никой Зельбер и делает это с тем же огнем, с той же нежностью и уважением, с какими говорил со мной, Анисой. И эта мысль ранит сильнее, чем, если бы он вел себя нагло или высокомерно. Потому что это значит, что его характер, его глубина — не исключение, сделанное только для меня. Аниса не уникальна. Он так же искренен с той, кого считает «мастером рассказывать истории» в жанре, который он, как я знаю, даже не читает.

Мне нужно успокоиться. Вернуть беседу в деловое руслу. Сейчас. Сдвигаю бокал с водой, заставляю себя встретиться с ним взглядом.

— Была удивлена получить ваше письмо, Давид. Мы ведь оба понимаем, что моя литература и то, что продвигаете вы — это два разных полюса.

Он мягко кивает, не отрицая.

— Вы правы. Но я не мог сдержаться и не встретиться с вами. В наших кругах только о вас и говорят.

— Люди вечно что-то болтают, неужели вы их слушаете? — отмахиваюсь, стараясь вложить в голос всю презрительность, на которую только способна. Получается стервозно.

— Вы правы, — он хмурится, заметив перемену в моем тоне. — Я и сам так думал. Но потом я услышал, с каким жаром о вас рассказывает моя подчиненная, и решил, что должен лично вас увидеть.

Подчиненная.

Воздух в зале кристаллизируется, застывает, отчего мне больше не вдохнуть. Вся моя легенда, тщательно выстроенный образ вот-вот будут разоблачены, потому что я не могу держать своих настоящих эмоций!

Он назвал меня подчиненной. Дыши, Аниса. Просто дыши. И улыбайся, змеиной гаденькой улыбкой. Пусть убедится, что все, что Аниса сказала — правда.

— И как? — с трудом выдавливаю я, заставляя уголки губ растянуться в хищном оскале. — Хоть половина сплетен, которые распускают обо мне, соответствуют реальности?

— Не знаю, — Дава наклоняется чуть ближе, его глаза по-прежнему светятся искренним интересом. — Но готов проверить. Расскажите о себе. Я много говорил про еду. А какое блюдо вам готовила ваша мама в детстве чаще всего?

— Что?! — я застываю, раскрыв рот.

— Ничего. Точнее — все. Что маленькая Ника любила есть в детстве? Это расскажет о вас куда больше всех ваших интервью.

Паника. Мы с Раей продумали все — вкусы, манеры, даже фальшивые факты биографии. Но не это. Кто вообще спрашивает о таком на деловой встрече?