— Я эффективная, — поправила я, протягивая ему флягу с водой. Фляга была холодной — я захватила ее из общежития, и она успела остыть на вечернем воздухе. — Завтра повторим. И послезавтра. И каждый день до твоей практики. Ты понял?

Он взял флягу — и наши пальцы соприкоснулись. Его пальцы были горячими, шершавыми, дрожащими от напряжения. Мои — холодными, тонкими, с чернильными пятнами на подушечках. Я вздрогнула. От прикосновения по руке пробежал электрический разряд — острый, жгучий, совершенно неожиданный. Он заметил. Я видела по его глазам — он заметил, как я дернулась, как расширились мои зрачки, как приоткрылись губы. Но он ничего не сказал. Только улыбнулся. Той самой улыбкой — медленной, теплой, чуть кривоватой, — от которой у меня всегда подкашивались колени. Даже сейчас, когда я стояла на твердой земле, я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Спасибо, Эйра, — сказал он тихо. Голос прозвучал интимно, почти интимно, как будто мы были не на пустом полигоне под луной, а где-то в гораздо более уединенном месте. — За все.

— Не за что, — ответила я, отворачиваясь. Отвернулась резко, слишком резко, чтобы это выглядело естественно. Заправила выбившуюся прядь за ухо. Поправила планшет, хотя он и так висел ровно. — Мне просто нужен твой успех. От этого зависит мой грант. Ничего больше.

— Конечно, — сказал он, и я услышала в его голосе смех. Тихий, бархатный, обволакивающий. — Только грант. Ничего личного. Разумеется.

Я не ответила. Просто пошла к выходу с полигона, чувствуя, как горят щеки, как колотится сердце, как дрожат колени. И всю дорогу до общежития я спиной чувствовала его взгляд. Теплый. Пристальный. Нежный. Не отрывающийся ни на секунду.

В общежитие я вернулась за полночь. Коридоры были пусты, только эхо моих шагов разносилось под сводчатыми потолками. Магические светильники на стенах горели тускло, в ночном режиме, заливая все призрачным голубоватым сиянием. Ноги гудели от усталости, голова кружилась — то ли от недосыпа, то ли от пережитого напряжения, то ли от мыслей о Лайаме. Перед глазами все еще стояла картина: он, опускающийся на колено и залечивающий воображаемую рану. Его сосредоточенное лицо. Его дрожащие пальцы. Его торжествующий взгляд, когда у него получилось. И его голос — «Спасибо, Эйра» — тихий, интимный, проникающий под кожу.

Я была горда. Горда за него. Горда за себя. Горда за то, что мы — команда. Что мы можем вот так: он — сила, я — знание. Он — меч, я — карта. Он — огонь, я — вода. Вместе мы сможем пройти через Мертвые Топи. Вместе мы сможем все.

Я открыла дверь в комнату, ожидая тишины и покоя. Ожидая, что Мира спит, уткнувшись носом в подушку, и я смогу тихо раздеться в темноте, натянуть одеяло до подбородка и рухнуть в сон. Все разборки — завтра. Все разговоры — завтра. Все что угодно — завтра.

Вместо этого меня встретили два горящих желтых глаза.

На спинке Мириной кровати сидел филин. Огромный. Пушистый. Неестественно огромный — такого размера, что его голова почти касалась потолочной балки. С клювом, который мог бы перекусить мой палец, не подавившись. С перьями цвета грозового неба — темно-серыми, с серебристыми прожилками, похожими на молнии. И с глазами — круглыми, немигающими, горящими чистым, концентрированным, абсолютно потусторонним светом. Он смотрел на меня не мигая, и в его взгляде было что-то такое, отчего мне захотелось немедленно выйти, закрыть дверь с другой стороны и провести остаток ночи в коридоре. На холодном полу. Без подушки. Зато в безопасности.

— Это еще что? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь ужаса и обреченности. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

Мира, которая до этого мирно сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то вышивала на новом ошейнике — ярко-красном, с золотыми кисточками, — подняла на меня невинные глаза. Те самые глаза, перед которыми я не могла устоять с первого курса.

— Это Архимед, — сказала она так, будто это все объясняло. Будто одного имени было достаточно, чтобы рассеять все мои сомнения. — Мой новый питомец.

— Архимед, — повторила я мертвым голосом. — Филин. По имени Архимед.

— Он умный! — возмутилась Мира, прижимая вышивку к груди. — Он будет приносить мне почту! И защищать от злых духов! И находить потерянные вещи! И распознавать яды в еде! И…

— Ты обещала, — перебила я. Медленно. Раздельно. Как зачитывают приговор. — Ты обещала, что больше никакой нечисти, никаких тварей, никаких питомцев в нашей комнате. После той истории с огненной саламандрой, которая подожгла мои конспекты. После ядовитой жабы, которая сбежала и распугала весь этаж. После болотного духа, который выл по ночам и не давал мне спать неделю. Ты. Мне. Обещала.