Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и с моего места было отлично видно, что она исписана на добрую половину. Аккуратный — нет, не просто аккуратный, а почти каллиграфический почерк, которого я у него никогда не видела. На лекциях Лайам обычно либо рисовал в углу листа схематичных человечков, пронзенных мечами, либо вовсе спал, уронив голову на скрещенные руки. А тут — ровные строчки, формулы, подзаголовки, подчеркнутые ключевые термины. И на полях, в свободном пространстве между текстом и краем листа, — маленькие, но поразительно детальные рисунки. Он зарисовывал стадии заживления тканей. Грануляция. Эпителизация. Рубцевание. Каждый этап был подписан крошечными буквами, и рядом — схемы расположения магических потоков при разных видах повреждений.

Рисовал. Сам. Без принуждения. Без угрозы отчисления. Без моего напоминания. Просто сидел и рисовал.

У меня внутри что-то перевернулось. Теплое. Горячее. Острое. Как будто в груди распустился бутон, колючий и сладкий одновременно. Я смотрела на него — на его склоненную голову, на упрямый завиток волос, упавший на лоб, на то, как он покусывает кончик пера, обдумывая следующую запись, — и чувствовала, как к горлу подступает совершенно неуместная, совершенно непрофессиональная, совершенно невозможная нежность. Вот так, значит. Вот так ты готовишься. Пока никто не видит. Пока нет благодарной публики. Пока нет меня, стоящей над душой с планшетом и ехидными комментариями. Ты просто берешь — и делаешь. Сам.

Я шагнула вперед, и половица под ногой предательски скрипнула. Старое дерево, рассохшееся за сотни лет, — и надо же было именно этой доске, именно сейчас, именно под моей ногой издать этот мерзкий, пронзительный звук, похожий на вскрик.

Лайам поднял голову.

Наши глаза встретились, и время на секунду остановилось. У него были серые глаза — я знала это, конечно, знала, мы же виделись каждый день, мы же вместе учились, вместе тренировались, вместе спорили до хрипоты. Но сейчас, в этом освещении, в этой тишине, они показались мне совсем другими. Глубокими, как озерная вода перед грозой. И в них мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри потеплело с новой силой, разливаясь по всему телу — от макушки до кончиков пальцев.

Радость.

Искренняя. Не наигранная. Не вежливая. Не та, которую изображают, когда в аудиторию входит надоедливый преподаватель. А настоящая, живая, почти детская радость от того, что он меня увидел.

— Ты сдала, — сказал он.

И это был не вопрос. Утверждение. Уверенное, твердое, как будто он никогда в жизни и не сомневался.

Я моргнула. Откуда он знает? Я же еще ничего не сказала. Я только вошла — и уже с порога улыбаюсь, да, это правда, я чувствовала эту дурацкую улыбку на своем лице, но мало ли почему я могу улыбаться? Может, мне просто хорошая погода нравится? Или я рада его видеть? (Последнюю мысль я отогнала пинком.) Но он знал. Он просто знал.

— Сдала, — подтвердила я, пересекая библиотеку и опускаясь на стул напротив него. Стул был жесткий, с прямой деревянной спинкой, и сидеть на нем после целого дня беготни было сущим наказанием, но я даже не заметила неудобства. — Доступ к экзамену получен. Комиссия подписала. Можешь меня поздравить.

— Поздравляю. — Он улыбнулся, и улыбка была теплой, почти нежной, озаряющей все его лицо — острые скулы, твердую линию подбородка, эти невозможные глаза. — Я знал, что ты справишься. Ты же у нас самая умная.

— Не подлизывайся, — я отмахнулась, изображая суровость, но щеки предательски потеплели. Я почувствовала, как к ним приливает кровь, как розовеет кожа, и мысленно выругалась. Ну почему, почему я не могу сохранять невозмутимость, как на экзамене? Там я — лед и камень. Там я — статуя, от которой отскакивают любые провокации. А тут он говорит мне какую-то банальную любезность, и я уже краснею, как первокурсница перед первым в жизни комплиментом. Позорище. — У меня есть новости. Важные.

Он мгновенно посерьезнел. Отложил учебник — бережно, заложив страницу закладкой, что само по себе было чудом из чудес, потому что раньше он просто загибал углы, приводя библиотекаря в бешенство. Сложил руки на столе, всем своим видом показывая, что внимательно слушает. Даже дыхание, кажется, затаил.

Я набрала в грудь побольше воздуха. Воздух в библиотеке пах книжной пылью, старым пергаментом и едва уловимым ароматом воска от свечей, хотя свечи сейчас не горели — горели магические светильники. Я выдохнула — медленно, собираясь с мыслями. И выложила все. Без утайки. Без прикрас. Без попыток смягчить удар.