Но сейчас было не до умиления. Сейчас был марш-бросок через учебный ад, где каждый предмет дышал мне в затылок раскаленным пламенем дедлайнов. Финишная прямая маячила где-то в густом, ядовитом тумане, и я даже не была уверена, что доживу до нее. Я чувствовала себя загнанной лошадью, которая уже не различает дороги, а просто переставляет ноги, потому что надо.

И среди всего этого хаоса, среди этой лавины пергаментов и магических формул, были наши занятия с Лайамом. Каждый вечер. В одно и то же время. Без исключений. Без выходных. Без поблажек. Это было единственное, что держало мое расписание в каком-то подобии порядка — и одновременно единственное, что взрывало мой мозг с регулярностью хорошо отлаженного заклинания.

Я не понимала его. Абсолютно. Категорически. До зубовного скрежета, до желания запустить в него чем-нибудь тяжелым, до бессильного, почти истерического смеха, который подкатывал к горлу каждый раз, когда он уходил.

Понедельник начался как праздник. Я пришла в библиотеку на десять минут раньше, чтобы разложить муляжи и схемы — мы проходили стадии заживления глубоких колотых ран, тема сложная и кровавая, требующая максимальной концентрации. Каково же было мое изумление, когда я увидела Лайама, уже сидящего за нашим столом в дальнем углу, вдали от любопытных глаз. Перед ним лежал раскрытый учебник, аккуратно исписанный конспект и три остро заточенных карандаша. Он поднял на меня глаза — серые, с серебристыми искорками, которые появлялись там, когда он был серьезен, — и кивнул, как примерный ученик.

— Я повторил теорию, — сказал он без тени улыбки. — Стадии гемостаза, воспаления, пролиферации и ремоделирования. И записал вопросы. Почему при колотых ранах выше риск анаэробной инфекции? И как именно твоя целительская магия запускает каскад регенеративных процессов на клеточном уровне?

Я замерла с муляжом в руках. У меня буквально отвисла челюсть. Он не только выучил материал — он выучил его так, как я не ожидала даже от самых прилежных студентов-целителей. С прицелом на глубинное понимание, с желанием докопаться до сути. Мы работали два часа подряд. Я объясняла, он слушал — впитывал каждое слово, как губка. Когда я попросила его показать технику остановки артериального кровотечения на муляже, он выполнил ее с первой попытки. Чисто. Аккуратно. Без единой ошибки. Его пальцы двигались уверенно и точно, хотя я знала, что всего две недели назад он путал последовательность зажимов.

— Отлично, Лайам, — сказала я, и голос мой прозвучал искренне, тепло. — Ты делаешь невероятные успехи. Я серьезно.

Он кивнул. Просто кивнул, поблагодарил коротким «спасибо, Эйра», собрал свои вещи и ушел. Просто встал и ушел, оставив меня сидеть с открытым ртом и странным, зудящим чувством неудовлетворенности. Никаких подколов. Никаких попыток коснуться моей руки, передавая карандаш. Никаких намеков на ужин вдвоем. Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за книжными стеллажами, и пыталась понять, почему меня это так задело. Ведь это именно то, чего я хотела, верно? Серьезных занятий без дурацких шуток. Так почему же внутри скребется разочарование, маленькое, противное, как мышь под половицей?

Вторник стал днем, когда я чуть не разбила муляж о его голову. Я объясняла технику лечения термических ожогов — многослойную, ювелирную, требующую нежного, почти любовного обращения с обожженной тканью. Он слушал, кивал, задавал правильные вопросы. А потом, когда я наклонилась над столом, чтобы показать угол наложения охлаждающей повязки, он вдруг подался вперед. Это было стремительное, текучее движение хищника. Воздух между нами сгустился, нагрелся, пропитался запахом мяты и озона — его запахом, свежим и электрическим, от которого у меня всегда сбивалось дыхание.

— У тебя ресница упала, — произнес он низким, бархатным голосом, который проникал под кожу и вибрировал где-то в позвоночнике. — Вот здесь.

Его палец коснулся моей щеки. Легко, почти невесомо, но это прикосновение обожгло сильнее, чем любой ожог, который мы разбирали. Подушечка его пальца была теплой и слегка шершавой — боевые мозоли, догадалась я краем сознания, — и по моей коже от точки соприкосновения разбежались электрические искры. Я замерла. Абсолютно, совершенно замерла, как кролик перед удавом, как бабочка, пришпиленная к бархату. Мои мысли превратились в белую, шипящую пустоту.

— Лайам, — процедила я сквозь зубы, отодвигаясь так резко, что стул протестующе скрипнул по каменному полу. Голос предательски дрогнул, и я возненавидела себя за эту слабость. — Мы на занятии. Ты, кажется, забыл.

— А я разве мешаю? — Его губы изогнулись в той самой медленной, невыносимо обаятельной улыбке, от которой у меня подкашивались колени, а сердце начинало скакать где-то в горле. — Просто ресница. Обыкновенная ресница. Ты же целитель, Эйра, и должна знать, что инородные тела на лице — это негигиенично. Бактерии, инфекции, воспаления. Я, можно сказать, о твоем драгоценном здоровье забочусь. Исключительно в медицинских целях.