Сердце колотилось не в груди — оно подпрыгнуло к самому горлу и застряло там, пульсируя, мешая дышать, создавая омерзительное, тошнотворное ощущение близкой катастрофы. Пальцы ходили ходуном, когда я пыталась зачерпнуть заварку из жестяной банки. Мелкие черные крупинки с тихим шорохом просыпались мимо чашки, разлетаясь по столешнице, и мне пришлось дважды, скрипя зубами от собственного бессилия, собирать их в ладонь, прежде чем удалось залить кипятком нормальную, не разбавленную дрожью порцию. Горячая вода обожгла пальцы, но я почти не почувствовала боли — настолько силен был внутренний шторм.

Мира, моя соседка и неизменный барометр моих катастроф, молча наблюдала за этим паноптикумом с видом усталого полководца. Она видела меня разной: злой, плачущей над учебниками, спорящей до хрипоты с преподавателями, — но такой жалкой и раздавленной еще никогда. Не произнося ни слова дежурных утешений, в которые я бы сейчас всё равно не поверила, она просто пересекла кухню, босая и взлохмаченная, взяла мою ледяную, несмотря на ожог, руку и вложила в нее плитку горького шоколада. Квадратики были шершавыми и прохладными. Ее голос прозвучал сипло, но в нем звенела непоколебимая, почти циничная уверенность, которая всегда действовала на меня лучше любых успокоительных настоек: «Ты справишься. А если нет — так и быть, я оживлю твой хладный труп некромантией и заставлю пересдать. У меня как раз конспекты по магии смерти простаивают».

Я хотела рассмеяться, честное слово, хотела. Я даже дернула уголком рта, изображая улыбку, но мышцы лица свело судорогой. На смех не осталось сил. Вообще ни на что не осталось сил — только на первобытный, животный страх, пульсирующий в солнечном сплетении, и на отчаянную, слепую решимость, заставлявшую меня натягивать мантию и выходить в коридор на негнущихся ногах.

Экзаменационная аудитория встретила меня холодом и торжественной тишиной склепа. Здесь не было ни сквозняков, ни движения воздуха, но казалось, что само пространство вымораживает кости. Профессор Вязель восседал за длинным дубовым столом, словно древнее божество, принимающее подношения. Два ассистента по бокам от него напоминали изваяния с каменных барельефов — лица их не выражали ничего, кроме леденящей академической беспристрастности. Эта троица могла бы вогнать в ступор кого угодно, но я вошла в числе первых. Не потому что была смелой, нет. Просто я знала повадки собственного страха: если дать ему время разрастись в коридоре, пока ждешь очереди, он сожрет меня изнутри с потрохами. Лучше уж сразу головой в омут.

Теория пошла с ходу, без раскачки, и именно это меня спасло. Мозг, оглушенный выбросом адреналина, переключился в режим автомата, вытаскивая из глубин памяти нужные факты. Энергетические потоки — пожалуйста, как на ладони. Стадии регенерации тканей на клеточном уровне — с цитатами из первоисточников. Редкие болотные травы с их ядовитыми и лекарственными свойствами — с таким жаром, будто я сама только вчера собирала их в горах. Профессор Вязель задавал вопросы резко, как стрелял, но я отвечала четко, уверенно, и мой голос почти не дрожал. В какой-то момент мне даже показалось, что я вижу тень одобрения, скользнувшую по его сухому морщинистому лицу. Он едва заметно кивнул, и от этого скупого движения во мне вспыхнула искра надежды.

Практика была еще более напряженной, но здесь я чувствовала себя хозяйкой положения. Учебный муляж с рваной, безобразной раной — имитацией удара когтистой тварью — лежал передо мной, и я призвала целительскую энергию. Тепло зародилось в солнечном сплетении, заструилось по венам жидким золотом, концентрируясь в кончиках пальцев. Я наложила руки на края раны, и муляж под ладонями засветился ровным, густым, медовым светом. Ткани, еще мгновение назад развороченные и уродливые, начали стягиваться, регенерировать, срастаться без единого намека на будущий шрам. Свечение погасло. Передо мной была идеально гладкая поверхность. Я выдохнула, только сейчас поняв, что последние несколько минут не дышала вообще.

Профессор Вязель медленно, со вкусом, макнул перо в чернильницу и вывел какую-то закорючку в своем журнале. Звук скрипящего пера показался мне райской музыкой. «Доступ к основному экзамену получен, — произнес он сухо. — Поздравляю, мисс Тайл. Можете быть свободны».

Я вышла из аудитории на ватных ногах, не чувствуя под собой пола. Дверь закрылась за спиной с глухим, кладбищенским стуком, и я прислонилась к холодной каменной стене коридора, чувствуя, как с плеч медленно, неохотно, со скрежетом сползает невидимая гора. Получилось. Я сдала. Доступ получен. Слова ректора не стали моим приговором. Я прикрыла глаза, отключаясь от реальности, и позволила себе эту минуту абсолютной, неприкрытой слабости. Просто дышать. Просто чувствовать, как дрожь сменяется сладкой, истомной пустотой. Воздух был пыльным и спертым, но я пила его, как дивный нектар.