Я слушала этот гулкий, утробный стук, и дрожь начала отступать. Не сразу, нет. Сначала она ушла из пальцев, которые до этого впивались в его плечи как когти. Потом отпустило запястья, переставшие выбивать нервную дробь. Затем расслабились плечи, которые были сведены судорогой так, что болели мышцы. Я перестала стучать зубами, и челюсть наконец разжалась, отпуская ноющую боль. Перестала дрожать, как осиновый лист на ураганном ветру. Моё дыхание, сбитое на рваные всхлипы, начало выравниваться, подстраиваясь под ритм его сердца. Я сделала первый глубокий, нормальный вдох с тех пор, как прозвучал сигнал об окончании практики. И вместе с этим воздухом в лёгкие хлынуло его тепло, растапливая ледяной ком внутри.

— Вот так, — шептал он, не переставая гладить меня, ощупывая мой позвоночник сквозь одежду, словно проверяя, вся ли я здесь. — Вот так, моя храбрая, моя невероятная девочка. Ты справилась. Ты сделала это. Ты была великолепна. Ты слышишь меня? Великолепна. Ты спасла меня. Ты спасла всех нас. Своими руками. Мы живы только благодаря тебе.

Я не отвечала. Я не могла. Мои голосовые связки, казалось, атрофировались. Просто стояла, прижавшись к нему, как утопающий к спасательному кругу, и впитывала его. Его запах. Его тепло. Его спокойствие, которое окутывало меня как кокон. Сколько прошло времени — минута, две, десять? — я не знала. Я потеряла счёт времени, потеряла ощущение пространства, потеряла себя. Я полностью растворилась в нём, в этом моменте, в этом спасительном безмолвии, нарушаемом только биением его сердца под моей щекой. Мир перестал существовать. Не было ни холодного ветра, ни грязной дороги, ни далёких голосов парней. Были только его руки на моей спине и его сердце под моим ухом.

А потом он поцеловал меня.

Это случилось так мягко, так непредсказуемо естественно, что я даже не сразу осознала, что происходит. Сначала его пальцы скользнули по моей скуле — горячие, чуть шершавые подушечки коснулись мокрой от высохших слёз кожи, заставляя меня замереть. Его ладонь легла на мою щёку, приподнимая моё лицо вверх, заставляя оторваться от его груди. Я посмотрела в его глаза — серые, потемневшие от пережитого волнения, с расширенными зрачками, в которых, как в омуте, отражалось моё собственное бледное лицо. В них читалось что-то глубокое, первобытное, невысказанное. А потом он наклонился — медленно, давая мне возможность отстраниться, передумать, отвернуться. Но я не отстранилась. Не смогла. И его губы коснулись моих.

Мягко. Нежно. Почти невесомо, как дуновение тёплого ветра, как касание лепестка. Это не был жадный, требовательный поцелуй, которого можно было ожидать от такого, как он. Это было обещание. Вопрос. Молитва. Его губы были тёплыми, чуть солоноватыми от пота и крови, но под этой солью я почувствовала вкус мяты. Его вкус. Вкус, который я представляла тысячу раз в своих запретных снах и от которого у меня всегда подкашивались колени. Мир вокруг вспыхнул и погас, схлопнулся в одну точку. Не стало ничего — ни дороги, ни неба, ни земли. Всё растворилось в небытии. Были только его губы на моих и моя душа, которая, сорвавшись с якоря, летела в пропасть.

И я ответила. Я, Эйра Тайл, лучшая студентка целительского факультета, гордость курса, девочка-лёд, которая три чёртовых года избегала его магнетического поля, которая сто раз клялась подругам, что никогда не поддастся его дешёвому обаянию, — я ответила на этот поцелуй. Мои губы дрогнули под его, неуверенно, неопытно, но они раскрылись навстречу. Мои руки, только что висевшие плетьми, сами собой взметнулись вверх, пальцы мёртвой хваткой вцепились в остатки его рубашки, сминая грязную, окровавленную ткань. Я притянула его ближе, вжимаясь в него, словно пытаясь врасти, стать его частью. На это одно бесконечное, украденное у реальности мгновение я позволила себе всё. Забыть о правилах. Забыть о своей чёртовой гордости. Забыть о страхе, который сидел во мне годами. Был только он — Лайам, который целовал меня так, будто я была воздухом, а он задыхался. Будто я была смыслом всей его жизни.

А потом реальность обрушилась. Не постепенно, а разом, как ледяной водопад, как вылитое за шиворот ведро ледяной воды, заставившее меня захлебнуться воздухом. Осознание произошедшего ударило под дых с силой боевого заклятия.

Я отскочила от него, вырываясь из его объятий, как дикий зверёк из капкана. Отлетела на два шага, прижимая дрожащую ладонь к губам. Они горели. Пылали адским огнём, пульсировали, как живая рана. Я чувствовала его вкус у себя во рту. Вкус мяты и чего-то запретного. Сердце колотилось не в груди — оно подскочило к самому горлу, застряло там сумасшедшим пульсом, не давая дышать. Щёки залило таким жаром, что, казалось, кожа сейчас воспламенится. Мысли, словно стая перепуганных птиц, метались в панике, ударяясь о стенки черепа.

— Что… — выдохнула я, и мой голос сорвался на сиплый, почти неузнаваемый фальцет. Глаза, расширенные до предела, смотрели на него с ужасом и… нет, только ужасом! Только ужасом. — Что ты делаешь⁈