Я опустилась на колени рядом с ним, чувствуя, как холодная грязь полигона пропитывает ткань моих штанов. Мои пальцы, почему-то ставшие непослушными, рванули его рубашку в том месте, где расползалось алое пятно. Ткань с треском разошлась, обнажая страшную картину. Рана была глубже, чем мне показалось вначале. Края неровные, опаленные магией, внутри пульсировала тьма — остаточная энергия заклинания, которую нужно было вытянуть в первую очередь. Кровь текла непрерывной струйкой, скатываясь по его боку и капая на землю. Мои пальцы дрожали. Почему они так сильно дрожали? Я столько раз видела кровь, столько раз лечила такие и даже более страшные раны, столько раз держала в руках жизни других людей, оставаясь спокойной и сосредоточенной, как скальпель. Но сейчас — сейчас меня трясло так, будто я впервые в жизни видела открытую плоть. Крупная дрожь начиналась где-то в кончиках пальцев, поднималась к запястьям, охватывала всё тело. Мне стало холодно.

Потому что это был он. Потому что это был Лайам, несносный, самоуверенный, невыносимый Лайам, который только что, не думая ни секунды, заслонил меня собой, даже не думая о собственной безопасности. Который поставил мою жизнь выше своей. И осознание этого факта ударило меня сильнее любого заклинания.

Я направила поток магии в его рану, заставляя свои руки не трястись. Золотистое, живительное тепло заструилось с моих ладоней, окутывая рану, вытягивая темную энергию, заставляя края смыкаться. Это была тонкая, ювелирная работа, требующая максимальной концентрации. Но как я могла концентрироваться, когда он смотрел на меня так? Не на рану — на меня. На мое лицо. На мои мокрые щеки.

— Эйра, — тихо, почти интимно позвал он. Его голос стал мягче, спокойнее, в нем больше не было паники. Только усталость и какая-то новая, незнакомая нежность.

— Молчи, — всхлипнула я, и только тогда поняла, что плачу. Горячие, крупные слёзы текли по моим щекам, срывались с подбородка, падали на его разорванную рубашку, смешиваясь с кровью. Я ничего не могла с ними поделать. Они лились сами, и в груди что-то разрывалось от ужаса, от облегчения, от злости на него и на себя. — Просто молчи и не двигайся. Дай мне сделать свою работу. Я сейчас всё исправлю.

— Ты плачешь, — сказал он, и в его слабом голосе прозвучало неподдельное, детское почти удивление. Он поднял руку и стер большим пальцем слезу с моей щеки. — Ты… обо мне?

— Нет, — соврала я, шмыгая носом. Слезы всё текли и текли, застилая взгляд мутной пеленой. — Просто пыль в глаза попала. И не разговаривай, мне нужно сосредоточиться! У тебя дыра в боку, идиот! Лежи спокойно!

Он не послушался. Конечно же, он не послушался. Когда он вообще меня слушался? Вместо этого он снова поднял руку — ту самую, с разбитыми, содранными в кровь костяшками, которой он крушил иллюзии, — и невесомо, как пушинку, отвел мокрую прядь волос с моего лица. Заправил её мне за ухо. Его пальцы, горячие и сухие, скользнули по моему виску, и это прикосновение — легкое, почти невесомое, контрастирующее с той грубой силой, которую он демонстрировал в бою, — заставило меня замереть. Всё мое тело отозвалось на это касание, как отзывается струна на прикосновение музыканта.

— Ты обо мне беспокоишься, — произнёс он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. В его голосе прозвучала такая глубокая, щемящая нежность, такая трепетная надежда, что у меня перехватило дыхание, а сердце в груди пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. — Ты правда обо мне беспокоишься, Тайл. Я думал… я не был уверен… ты всегда такая колючая, всегда держишь дистанцию… но это… это правда, да?

— Чего ты лыбишься⁈ — возмутилась я, всё еще плача, уже не сдерживаясь, размазывая слезы и кровь по лицу. — У тебя дыра в боку размером с мой кулак! Ты чуть не истек кровью! А он улыбается! Ты ненормальный, Лайам!

— Не могу, — тихо ответил он, и его разбитые губы растянулись в той самой, особенной, медленной улыбке, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а в животе начинали порхать дракончики. Улыбке, которая говорила: «Я знаю о тебе то, чего ты сама не хочешь признавать». — Ты только что призналась, что я тебе небезразличен. Своими слезами. Своими дрожащими руками. Своим криком. Ты только что сказала мне всё, не сказав ни слова.

— Я такого не говорила! — протестующе выкрикнула я, и мой голос сорвался на фальцет.

— Сказала. Не словами, но сказала, — повторил он с той непоколебимой, раздражающей уверенностью, которая сводила меня с ума.

Я всхлипнула, сжала кулак и от души стукнула его по плечу — по здоровому, правому плечу, вкладывая в этот удар всю свою злость, страх, облегчение и невысказанные чувства. Он крякнул, скривился от боли, но улыбка с его лица никуда не делась.