В столовую я шла, печатая шаг, с твердым, как булат, намерением. Забыть. Это слово пульсировало в моем мозгу в ритме моих шагов. За-быть. За-быть. За-быть. Забыть вчерашний поцелуй на закате. Забыть, как его руки скользнули по моей талии, оставляя на коже огненные следы. Забыть его голос, его проклятый низкий, вибрирующий голос, который прошептал мне на ухо, прямо в раковину, отчего по позвоночнику побежали мурашки размером с кулак: «Ты была великолепна, Тайл». Забыть, забыть, забыть, как мантру, как заклинание, как единственное спасение. Я повторяла это про себя, шагая по гулкому утреннему коридору. Я даже придумала себе безупречный, спасительный план: позавтракать быстро, желательно в гордом одиночестве, схватить круассан, запить чаем и бежать. Потом пойти в библиотеку, найти самый темный, самый пыльный, самый заброшенный угол, зарыться в учебники по гербологии или теории магических потоков и не вылезать оттуда до самого вечера. Книги никогда меня не подводили. Книги были моими лучшими друзьями, моими защитниками. Книги не целовали тебя, застав врасплох, а потом не говорили с этой невыносимой, расслабленной улыбкой, что это была всего лишь «благодарность». Книги были безопасными. Книги были моей крепостью, моим бастионом, за стенами которого не существовало никаких сероглазых адептов боевого факультета с руками, созданными для того, чтобы сводить с ума.

Я распахнула тяжелую дубовую дверь в столовую. И замерла на пороге. Насмерть. Вкопанная.

Шум, гомон, звон посуды — всё это в один миг исчезло, обратилось в белый шум, в вату. Потому что Лайам ap’Шайн стоял у раздачи с подносом в руках и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел. Он ждал. Всей своей позой, всем своим видом он излучал уверенность того, кто знает: ты придешь. Ты придешь именно сейчас, именно в это время, именно через эту дверь. Его глаза — серые, цвета грозового неба, теплые, с этими сводящими с ума золотыми искрами, пляшущими вокруг зрачка, — встретились с моими. Сцепились. Врезались. И на его губах, медленно, мучительно, расцвела та самая улыбка. Улыбка, от которой у меня всегда предательски подкашивались колени, а воздух вокруг становился горячим и вязким. Он выглядел… да уничтожат его боги, он выглядел не просто хорошо. Он выглядел так, будто сошел с полотна безумного художника, задумавшего изобразить само искушение. Идеально сидящая белая рубашка, закатанные до локтей рукава, открывающие сильные предплечья с проступающими венами. Вчерашняя щетина, которая делала его лицо еще более мужественным, еще более опасным.

Мое сердце, мое предательское, глупое, не знающее дисциплины сердце, пропустило удар. Просто взяло и пропустило, сбившись с ритма, а потом поскакало галопом. Дыхание перехватило, как будто кто-то сдавил горло невидимой рукой. Я хотела развернуться и уйти. Честно, всеми святыми клянусь, хотела. Сделать вид, что я забыла что-то в комнате. Что мне срочно, сию секунду нужно в библиотеку, пока там не разобрали все столы. Что я вообще не голодна, и мой завтрак — это пустой чай и разочарование. Но ноги… ноги отказывались слушаться. Они приросли к полу на долю секунды, а затем, повинуясь не моему мозгу, а какому-то древнему, животному инстинкту, понесли меня вперед — прямо к нему, — и я ничего, совершенно ничего не могла с этим поделать.

— Доброе утро, Тайл, — произнес он, когда я приблизилась на расстояние, достаточное для того, чтобы он мог меня рассматривать. Его голос обволакивал. Он был теплым, как расплавленный мед, как нагретый солнцем камень, с легкой хрипотцой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. — Ты сегодня прекрасно выглядишь. Особенно для той, кто, судя по всему, совсем не выспалась. Кошмары не мучили?

Я чуть не поперхнулась воздухом. Чуть не закашлялась, как последняя дура. Он что, прочитал мои мысли? Он что, залез в мою голову? Мог ли он видеть мой сон? Нет. Исключено. Это невозможно. Мой разум был закрыт, я всегда держала ментальные щиты. Это просто совпадение. Дурацкое, нелепое, издевательское совпадение.

— Доброе утро, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сухо и профессионально. Как и подобает бывшему наставнику. Получилось, наверное, похоже на карканье вороны. — Нет. Спала как убитая. Без снов.

Он чуть склонил голову набок, и в его глазах заплясали те самые черти. Опасные, веселые, понимающие. Он знал. Он всегда всё знал.

— Врешь, Тайл, — сказал он мягко, почти ласково, но так уверенно, что у меня мурашки побежали по спине. — У тебя глаза красные. И ты только что дернулась, когда я спросил про кошмары. Вот здесь, — он легонько коснулся пальцем уголка моего глаза, и я отшатнулась как от удара током, — и здесь, в зрачках, написано, что тебе что-то снилось. Что-то… волнующее. Будоражащее. Что-то, от чего ты не можешь отделаться до сих пор.

Его палец всё еще был поднят, почти касаясь моей скулы, но я чувствовала жар, исходящий от его кожи. Я ненавидела его за эту проницательность. Ненавидела и боялась.

— Мне снился экзамен по анатомии, — отрезала я, отстраняясь еще на полшага. Мой голос стал ледяным. — Мышечные ткани, костные структуры. И это, знаешь ли, не твое дело.

— Конечно, — согласился он, но его тон, его мягкая, кошачья улыбка, его полуприкрытые веки яснее всяких слов давали понять: он не поверил ни единому моему слову. — Экзамен по анатомии. Именно он заставляет тебя краснеть до корней волос и сжимать кулаки. Интересно, какой же раздел анатомии вызывает такую реакцию?