Впереди, спотыкаясь о выбоины, ломились Грег, Маркус и Кайл — три башни из мышц, адреналина и юношеского идиотизма. Их голоса разносились над пустошью, гулкие и хриплые. Грег, размахивая руками так, будто всё ещё держал боевой топор, в лицах пересказывал момент, когда магический барьер пошёл рябью. Маркус, перебивая его на каждом слове, ржал в голос, вспоминая, как он, уворачиваясь от самонаводящегося сгустка тьмы, с разбегу впечатался лбом в силовую стену. Звук был такой, будто треснула спелая тыква.
— Я думал, у меня мозги через уши вытекут! — орал он, потирая всё ещё багровую шишку на лбу. — Но нет, я крепкий! Твердолобый — это у нас семейное!
Кайл заходился в приступе лающего хохота, хватаясь за живот. Их энергия била через край, выплёскиваясь в этот нервный, почти истерический смех. Так смеются люди, которые только что заглянули в глаза смерти и поняли, что пронесло. Что в этот раз — пронесло.
А позади всех шли мы с Лайамом. Вернее, шёл он, а я еле переставляла ноги, чувствуя себя пустой оболочкой, из которой выпустили весь воздух. Он держался на полшага позади, и я спиной, затылком, каждым позвонком ощущала его присутствие — молчаливое, тяжёлое, обволакивающее. Лайам молчал всю дорогу. Ни одной шутки, ни одного едкого комментария. Это было настолько не похоже на него, что тишина между нами казалась оглушительной, как крик. Я боялась повернуть голову. Боялась увидеть его рубашку. Я и так знала, что с ней. Тонкая ткань, когда-то белая, а теперь висевшая лохмотьями, была разорвана от ворота до рёбер и пропитана кровью. Его собственной кровью. Густой, тёмной, ещё не успевшей побуреть, крови, которая полчаса назад толчками выплёскивалась из раны на его груди, обжигая мне пальцы.
Я знала это точно. Знала, потому что мои ладони всё ещё хранили память об этой крови. Потому что именно я, Эйра Тайл, зажимала эту рану дрожащими руками, пока Грег орал в комлинк вызов медицинского портала, а Кайл прикрывал нас щитом. Потому что я, теряя рассудок от ужаса, направляла в его развороченную плоть поток за потоком исцеляющей магии. Золотистые нити моего дара вплетались в его рану, сшивая сосуды, восстанавливая мышечные волокна, выгоняя инородные осколки. Мои слёзы капали прямо на его разорванную кожу, смешиваясь с кровью, а он… он лежал, глядя в небо, и улыбался. Криво, через боль, но улыбался — мне. Словно это не его грудную клетку разворотило проклятым лезвием. Словно мы сидели в библиотеке, а не посреди кровавого месива Полигона.
«Ты плачешь, Тайл? Из-за меня? Какая честь», — прохрипел он тогда, и в его серых, подёрнутых болью глазах заплясали те самые чёртовы черти, которых я ненавидела и боялась больше всего на свете.
Рана уже затянулась. Моя магия сделала своё дело, оставив лишь тонкий, чуть розоватый шрам, змеящийся под остатками рубашки. Но каждая клетка моего тела помнила, как его горячая кровь скользила между моих пальцев. Как его сердце, спотыкаясь, билось прямо под моей ладонью. Сейчас я не плакала. Слёзы кончились там, на поле боя, высохли на щеках солёными дорожками. Я просто шла, глядя прямо перед собой, в широкую спину Грега, и пыталась думать о чём-то хорошем. О чём-то простом, бытовом, уютном. О том, что практика наконец-то сдана — с кровью, с мясом, но сдана. О том, что все четверо — мои несносные, громогласные, бесстрашные идиоты — живы. О том, что через час, когда мы доберёмся до общежития, я смогу забиться в свою комнату, упасть лицом в подушку и просто закрыть глаза. Просто перестать существовать на несколько часов. Просто забыть этот день как страшный сон. Но мысли отказывались слушаться. Они путались, цеплялись одна за другую острыми крючками, и вместо долгожданного покоя внутри меня нарастало что-то чёрное, липкое, неконтролируемое. Дрожь.
Сначала это было почти незаметно — лёгкое покалывание в кончиках пальцев, словно я слишком долго держала их в ледяной воде. Я машинально сжала и разжала кулаки, списывая всё на холодный вечерний ветер, пробирающийся под мантию. Но через минуту дрожь поднялась выше, захватывая запястья, впиваясь в локти мелкими иглами. Мои руки начали трястись уже не мелко, а крупно, ощутимо, так что пришлось спрятать их в складках мантии. Чёртов ветер. Чёртов холод. Но внутри меня, под рёбрами, разрасталась ледяная пустота, и я вдруг осознала с пугающей ясностью: это не холод. Это не физическая усталость, не боль в натруженных от заклинаний пальцах. Это паника. Ужас. Чистый, концентрированный, сжатый в тугую пружину страх, который я держала в себе на протяжении всего боя. Я запретила себе бояться там, на Полигоне, потому что, если бы я испугалась, я бы умерла. Если бы я позволила себе осознать, что Лайам истекает кровью у меня на коленях, мой дар бы схлопнулся, и он бы умер тоже. Поэтому я приказала себе онеметь. И вот теперь, когда опасность миновала, когда разгорячённые парни ушли вперёд, этот спрессованный ужас рвался наружу, раздирая меня изнутри.