— Не в этой квартире.

Она оглядела спальню, будто тоже вдруг увидела этот дом другими глазами.

— Он сказал, что любит тебя.

— Он и ей, вероятно, что-то говорит. Голос-то один, язык тоже.

— Матвей не дурак.

— Это спорное утверждение.

На секунду у нее даже уголок губ дернулся, словно она хотела улыбнуться. Но тут же взяла себя в руки.

— Он совершил чудовищную вещь, Лера. Я не собираюсь делать вид, что это пустяк.

— И все равно пришли за него просить.

— Я пришла за тебя.

Я резко подняла голову.

— За меня?

— Да. Потому что сейчас ты не в том состоянии, чтобы принимать решения на руинах. А потом пожалеешь.

Я подошла ближе, почти вплотную.

— Скажите честно. Вы бы простили?

Галина Андреевна выдержала мой взгляд. Долго. Очень долго. Потом тихо ответила:

— Нет.

Воздух в комнате как будто качнулся. Я не ожидала. Вообще. Но я бы не делала следующий шаг в состоянии аффекта, — добавила она. — Вы сильнее меня. — Нет, Лера. Просто старше.

Я вдруг страшно устала. Так, будто последние сутки прожила не я, а кто-то другой, а мне досталось расплачиваться телом. Села на край кровати. Галина Андреевна опустилась в кресло напротив.

— Ты куда собираешься? — спросила она.

— Не знаю.

— Родители?

Я поморщилась.

— Нет.

— Подруга?

— Может быть.

Она кивнула, как будто отмечала варианты про себя.

— Деньги у тебя есть?

Мне стало почти смешно.

— Удивительно прагматичный вопрос для такой минуты.

— Самый правильный. Когда боль проходит, начинается быт. И вот он беспощаднее любой драмы.

Она была права. И это бесило меня еще больше.

— У меня есть свои накопления.

— Хорошо. Если понадобится помощь — скажи.

— С какой стати?

— С той, что ты моя семья, независимо от того, какой идиот мой сын.

Я замерла. В горле резко встал ком. Семья. Это слово в последние сутки звучало так грязно и фальшиво из уст Матвея, что я уже почти отвыкла воспринимать его всерьез. А тут — не смогла.

— Не надо делать из меня жертву, — тихо сказала я. — Я этого не вынесу.

— Я и не делаю. Я просто не хочу, чтобы ты осталась одна.

Господи. Вот только жалости мне и не хватало. Я отвернулась и потерла лоб.

— Я не останусь одна.

— Хорошо.

— И я не вернусь к нему только потому, что он ваш сын.

— Я и не прошу.

— Тогда зачем вы здесь?

Галина Андреевна некоторое время молчала. А потом сказала:

— Потому что я знаю своего сына лучше, чем ты думаешь. И если он что-то решил, он будет добиваться этого до конца. Даже если сам все разрушил.

Я вскинула на нее глаза.

— Это угроза?

— Предупреждение.

— Он что, считает, что может все исправить?

— Да.

Я коротко выдохнула. Конечно. Матвей вообще был из тех мужчин, которые уверены: любой кризис можно купить, уговорить, переждать, залюбить, перекрыть деньгами или красивыми словами. Он искренне не понимал реальности, в которой женщина может не вернуться. Не сдаться. Не простить.

— Тогда передайте своему сыну, — сказала я очень спокойно, — что в этот раз он опоздал.

Галина Андреевна медленно поднялась.

— Я ничего передавать не буду. Скажешь ему сама, если захочешь.

Она взяла свои перчатки, поправила платок, пошла к двери и вдруг остановилась.

— Лера.

— Да?

— Не позволяй ему сделать из своей вины твою ответственность.

Сказала и ушла. А я стояла посреди прихожей и впервые за сутки снова заплакала. Потому что даже его мать поняла, что он сделал. А я, дура, все еще где-то глубоко внутри продолжала любить.

--

К Асе я приехала ближе к вечеру. Из всех людей на свете только она умела смотреть на меня так, что мне не хотелось оправдываться. Не надо было быть сильной, красивой, умной, «выдержанной». У Аси вообще был дар — принимать человеческий развал без попытки немедленно его склеить. Мы дружили с первого курса. Точнее, сначала мы друг друга терпеть не могли. Она считала меня слишком правильной. Я ее — слишком громкой. Потом нас поселили в одну комнату на выездной учебной практике, ночью обрушился шторм, у меня была паническая атака, а она, ни слова не говоря, села рядом на пол и до рассвета держала меня за руку. С тех пор как-то и пошло.

Ася жила одна в маленькой съемной двушке на Соколе, работала продюсером в рекламном агентстве, ела все подряд и выглядела так, будто ее личный стилист — усталость, талант и генетика. Когда она открыла дверь, я увидела, как ее лицо меняется буквально за секунду.

— Лера…