В итоге письмо я открыла ночью. Конечно. Все худшие решения в жизни совершаются либо ночью, либо на голодный желудок. Письмо было коротким. Всего одна страница. Матвей писал, что Лондон оказался именно таким, каким и должен быть для человека, которому нечего терять: красивым, чужим и совершенно бессмысленным без того, с кем хочется делиться взглядом на город.

Он писал, что много думает. Что впервые за много лет остался наедине с собой и обнаружил неприятную вещь: он не так уж велик, как привык считать. Что больше не ищет оправданий. Что понимает, почему я ушла. Что больше не будет меня преследовать. И, наконец, главное:

> «Я не прошу вернуться. Я только хочу, чтобы ты знала: рядом со мной у тебя была не иллюзия. Все хорошее между нами было настоящим. Я испортил это своими руками, но не придумал. Если однажды ты простишь меня хотя бы как человека — этого будет достаточно. Живи. М.»

Я дочитала и долго сидела на полу у кровати с этим листом в руках. Странно. Не больно. Не остро. Скорее… грустно. По-настоящему грустно. Как плачут не о предательстве уже, а о мертвом. О том, чего больше никогда не будет. О мужчине, которого когда-то любила так, что сама себе завидовала. О женщине, которой была рядом с ним. О нас, которых больше нет и не будет ни в каком виде. Это письмо ничего не исправляло. Но впервые не пыталось вытащить меня обратно. И за это я была благодарна.

Утром я показала письмо Максу. Он прочитал молча. Потом отдал обратно.

— Что думаешь? — спросила я.

— Думаю, он наконец-то написал не для себя.

Я села напротив.

— И?

— И это, наверное, его максимум.

Я горько усмехнулась.

— Печально.

— Да.

Я покрутила письмо в пальцах.

— Мне не хочется ему отвечать.

— Тогда не отвечай.

— Но и ненависти уже нет.

Макс смотрел на меня очень спокойно.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что ненависть — тоже форма привязки.

Я долго молчала. Потом вдруг сказала:

— Кажется, я отпускаю его.

Сказать это вслух было странно. Будто признаешь наступление весны после слишком долгой зимы — еще снег по углам лежит, еще пальто не убрано, а ты уже понимаешь: все. Переломилось. Макс ничего не ответил сразу. Подошел к окну. Постоял. Потом тихо сказал, не оборачиваясь:

— Я рад.

И мне вдруг стало так тепло, что захотелось подойти и уткнуться ему лбом между лопаток. Но я не подошла. Пока нет. Потому что теперь мне впервые было важно прийти к нему не из слабости. Не из боли. Не из благодарности. А из любви. И если она действительно уже росла во мне, то заслуживала не спешки, а правды.

--

В мае я впервые за долгое время увидела себя красивой. Не в зеркале — там я себя рассматривала последние месяцы скорее как медицинский случай. Не в чужих глазах. Не в одежде. Изнутри. Это произошло в совершенно нелепый момент: мы с Максом ругались из-за штор. Точнее, ругалась я. Он, как обычно, был убийственно спокоен.

Инга скинула ему варианты тканей для проекта, а я по глупости заглянула в планшет и сказала, что серо-бежевые шторы на фоне серо-бежевых стен — это интерьер для клинической депрессии, а не для живых людей. Макс возразил. Я вспылила. Инга предусмотрительно исчезла в другой конец мастерской.

— Ты просто боишься цвета! — заявила я, размахивая образцом ткани. — Боишься, что станет слишком живо, слишком эмоционально, слишком…

— Громко? — подсказал он.

— Да!

— Лера, это квартира для очень консервативного заказчика. Он не хочет драму на окнах.

— А я хочу.

— Ты там жить не будешь.

— И слава богу.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня так, что у меня внутри что-то вспыхнуло. Не злость. Точнее, не только злость. Азарт. Яркость. Жизнь.

— Что? — спросила резко.

— Ничего.

— Нет, что?

— Ты снова споришь.

Я моргнула.

— И?

— И это хорошо.

Господи. Он это сказал так, будто я вернулась из комы. И, возможно, был прав. Потому что раньше, последние месяцы рядом с Матвеем, я почти не спорила. Не потому что не было мнения. А потому что слишком устала пробиваться через его уверенность в собственной правоте. Проще было промолчать. Сжаться. Отодвинуть себя. А сейчас я стояла посреди мастерской, размахивала шторами и чувствовала, как во мне снова появляется темперамент.

— Я всегда спорила, — буркнула я.

— Нет. Раньше ты вспыхивала. А потом долго не могла удержать огонь. Сейчас можешь.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что он видит меня. Правда видит. Не как красивое приложение к своей жизни. Не как раненую женщину, которую надо аккуратно держать в руках. А как меня. Живую. Злую. Смешную. Умную. Упрямую. И, видимо, именно в этот момент я почувствовала себя красивой. Потому что настоящая красота, кажется, вообще начинается там, где тебя видят не функцией, а существом.