Я засмеялась. Потом застонала. Потом снова засмеялась. Потом сказала, что больше никогда в жизни не подпущу его к себе. Он кивнул и сказал: «Договорились. Только роди сначала».

В роддоме нас встретили как положено — документы, осмотр, быстрое УЗИ, схватки уже через каждые пять минут. Меня перевели в родзал, Макс остался рядом. Он был белый как простыня, но не отходил ни на шаг. Держал за руку. Поил водой. Дышал со мной. Гладил по спине. И я впервые по-настоящему поняла, что значит быть не одной в боли.

Роды длились долго. Слишком долго. Ближе к концу я уже не чувствовала себя человеком. Только телом, которое разрывает, тянет, ломает и заставляет делать самую древнюю работу в мире.

— Я не могу, — прошептала я в какой-то момент.

Макс был рядом мгновенно. Лицо мокрое — не знаю, от пота или от слез, — глаза огромные.

— Можешь.

— Нет.

— Можешь, Лера. Ты все можешь. Слышишь? Я здесь.

И вот эта фраза, сказанная в самый нечеловеческий момент, вошла в меня как якорь. Я здесь.

Когда мне положили сына на грудь, я не сразу поняла, что это произошло. Вот только что была боль, крик, усилие, кромешная работа тела. И вдруг — теплый, мокрый, живой комочек у меня на груди. И маленький рот. И сморщенный лоб. И крик, от которого у меня разорвалось сердце.

— Боже, — только и смогла я.

Макс стоял рядом и плакал. Не просто с мокрыми глазами. Реально плакал. Слезы текли по лицу, а он даже не пытался их вытереть.

— Это он? — спросил совершенно идиотским шепотом.

Я рассмеялась сквозь слезы.

— Нет, блин. Нам подменили.

Он наклонился, коснулся губами моего лба, потом сына, и я услышала, как сорвался его голос:

— Спасибо.

Вот и все. Вся жизнь свернулась в это «спасибо». Не мне как героине. Не мне как жене. А мне — как женщине, с которой он создал человека.

Нас перевели в палату уже под утро. Сын спал в прозрачной люльке, а я лежала, разбитая, счастливая, оглушенная и совершенно новая. Макс сидел у окна, смотрел на нас и, кажется, до сих пор не верил.

— О чем думаешь? — спросила я.

Он повернулся ко мне. Улыбнулся. Так, как улыбаются только мужчины, которым только что мир выдали заново.

— О том, что ты самая сильная женщина, которую я знаю.

Я прикрыла глаза.

— Нет. Просто любимая.

— Это и есть сила, — сказал он тихо.

И, наверное, впервые в жизни я поверила, что любовь правда может делать сильнее.

--

Мы назвали сына Романом. Победил не Макс, не я и не список из двадцати имен, который мы составляли весь третий триместр. Просто однажды я посмотрела на это крошечное, серьезное лицо с нахмуренными бровями и поняла: он Рома. Никаких вариантов. Макс сначала долго делал вид, что сомневается.

— Может, все-таки Лев? — спрашивал он, меняя подгузник.

— Нет.

— Марк?

— Нет.

— Император Максим Первый Младший?

— Я подам на развод.

— Все, молчу.

И молчал он ровно до той секунды, когда Рома впервые очень по-взрослому нахмурился во сне. Тогда Макс уставился на него, потом на меня и сказал: «Ладно. Он правда Роман. Невыносимый еще до месяца».

Первые недели после родов оказались не розовым облаком, а полноценной проверкой на прочность. Сын не орал круглосуточно, слава богу, но и не был тем легендарным «идеальным младенцем», который только ест и спит. Он требовал рук. Тела. Тепла. Сердцебиения рядом. И, как ни странно, больше всего его успокаивал Макс. Только стоит сыну попасть к нему на грудь — все. Дыхание выравнивается, кулачки разжимаются, лицо разглаживается.

— Он тебя любит больше, — ворчала я в три ночи, когда Рома в очередной раз не желал спать без папиного плеча.

— Конечно. Я красивее.

— Убью.

— У тебя сил нет.

— Найду.

Макс тихо смеялся и снова брал сына на руки. И в эти моменты я смотрела на него — сонного, босого, с ребенком на груди, с распахнутой футболкой и абсолютно счастливыми глазами — и понимала: я бы заново прошла весь ад, лишь бы оказаться здесь. Даже прошлое. Даже Матвея. Потому что без того обрушения, возможно, я бы никогда не пришла к этой простой, ясной жизни, где мужчина ночью качает вашего сына и целует тебя в висок, проходя мимо.

Иногда, конечно, меня накрывало. Гормоны после родов — отдельный филиал преисподней. Я могла расплакаться от того, что у сына крошечные ногти. От того, что Макс купил не тот крем. От рекламы подгузников. От собственных волос на расческе. От усталости. От счастья. От всего. Однажды ночью я сидела на краю кровати, кормила Рому и тихо плакала. Без причины. Просто от перегруза. Макс проснулся, увидел меня и сел рядом.

— Что?

— Не знаю, — прошептала я. — Мне кажется, я плохая мать.