— Послушай! — почти сорвалась она, потом тут же сморщилась от боли. — Пожалуйста. Я врала. Про то, что ребенок точно его. Я не знала наверняка. Но мне нужно было, чтобы он остался.

Я смотрела на нее без выражения.

— Ты думаешь, сейчас меня это должно потрясти?

— Нет. Но есть еще кое-что.

Вот теперь я напряглась.

— Что?

Алина сглотнула.

— Он хотел уйти ко мне не из-за ребенка. Вообще не из-за меня. Он просто узнал, что ты не можешь иметь детей.

На секунду я перестала слышать вообще все. Шум кондиционера. Свой пульс. Ее голос. Только одна фраза. Ты не можешь иметь детей. Я медленно сделала шаг назад.

— Что?

Алина отвела взгляд.

— Я видела документы у него дома. Заключение врача. Твоя фамилия. Какие-то анализы. Он был в ярости в тот день. Сказал, что ты скрыла это от него. Потом пил. Потом приехал ко мне. После этого все… ускорилось.

У меня в ушах зашумело. Сильно. Так, что я едва различала ее дальнейшие слова.

— Я не знала, правда это или нет. Думала, вы разойдетесь в любом случае. Потом уже стало поздно. Потом я сама влезла так глубоко, что не выбраться…

Я смотрела на нее и понимала, что сейчас либо упаду, либо начну смеяться. Потому что это был какой-то уже запредельный уровень чужого вмешательства в мою жизнь.

— Я не бесплодна, — сказала я очень тихо.

Алина моргнула.

— Что?

— Я не бесплодна. У меня была операция в девятнадцать лет. После нее врач сказал, что могут быть сложности. Но никаких окончательных диагнозов не было. Матвей знал это.

Она побледнела еще сильнее.

— Боже.

Я вдруг поняла. Он не просто предал. Он еще и превратил мой страх в оружие. Использовал самое уязвимое во мне, чтобы оправдать свою измену даже перед любовницей. И что-то внутри меня — последнее живое, теплое, любящее — просто умерло. Беззвучно. Окончательно.

— Ты все? — спросила я.

Алина смотрела с ужасом.

— Лера, я…

— Ты все?

— Да.

— Тогда прощай.

Я вышла из палаты на прямых ногах, как будто ничего не произошло. Дошла до лестницы. Спустилась на пролет. И только там меня начало трясти. Так сильно, что пришлось вцепиться в перила.

Макс заметил меня сразу в холле. Встал. Подошел быстро.

— Что случилось?

Я посмотрела на него. Открыла рот. И поняла, что не могу говорить. Вообще. Ни слова. Потому что если начну — меня разорвет. Он ничего не спросил больше. Просто взял за локоть и вывел на улицу. Там, на холодном воздухе, я наконец смогла вдохнуть. А потом прошептала:

— Он использовал мой страх стать матерью как повод, чтобы трахать другую женщину.

Лицо Макса изменилось мгновенно. Я никогда не видела у него такого взгляда. Никогда. Именно в эту секунду я поняла: если Матвей сейчас появится перед ним, Макс его действительно ударит. И, возможно, впервые в жизни мне не захочется их разнимать.

--

В день суда шел снег. Настоящий, крупный, апрельский, нелепый снег, который тает еще в воздухе, но все равно успевает сделать мир белее и тише. Я проснулась раньше будильника. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока в комнате медленно светлело. Ни слез. Ни паники. Ни истерики. Только пустота. Та особенная пустота, которая приходит после слишком долгой боли. Когда внутри уже не воет, а просто звенит.

Макс не спрашивал, как я. Сварил кофе. Поджарил тосты. Поставил передо мной тарелку и сказал: «Ешь». Я послушно ела. Как ребенок, которого ведут на прививку. На мне был темно-синий костюм — пиджак и прямые брюки. Волосы я убрала в низкий хвост. Минимум макияжа. Хотелось быть не красивой. Хотелось быть собранной. Хотелось быть собой. Хотя я все еще до конца не знала, что это теперь значит.

Мы почти не разговаривали по дороге. В машине играла тихая музыка, за окном таял снег, люди шли по своим делам, как будто сегодняшний день не был концом моего брака. А он был. И, наверное, именно эта будничность происходящего убивала сильнее всего.

У суда Макс припарковался, заглушил двигатель и посмотрел на меня.

— Я с тобой до двери.

— Хорошо.

— Если станет плохо — выходишь сразу. Не геройствуешь.

— Я поняла.

Он кивнул и вышел первым. У входа уже стоял Матвей. Конечно. Черное пальто. Темный шарф. Осунувшееся лицо. Серые глаза, в которых сегодня было нечто новое — не злость, не давление, не растерянность. Отчаяние. Он увидел меня сразу. Потом перевел взгляд на Макса. И на секунду в его лице снова мелькнуло старое — мужское, жесткое, территориальное. Но он быстро взял себя в руки.

— Лера.

Я остановилась. Макс встал рядом, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча даже сквозь пальто.

— Нам нужно поговорить до заседания, — сказал Матвей.