— Это временно.

Меня пробило смехом.

— Временно что? Твоя вторая жизнь? Или я?

— Не переворачивай.

— Да куда уж сильнее переворачивать, Матвей? Ты уже все перевернул. С мясом. С кровью. С корнем.

Я отключилась. И сразу же выключила звук. Телефон лег на стол экраном вниз.

Я стояла посреди кухни и медленно понимала одну вещь: самое страшное уже случилось. Женщина, которую любили и оберегали, умерла в тот момент, когда он сказал «я с ней». Осталась другая. Не лучше. Не сильнее. Просто другая. Та, которая теперь должна выжить. Я открыла холодильник. Закрыла. Открыла шкаф. Закрыла. Прошла в спальню. Остановилась у кровати.

На нашей постели было идеально натянуто покрывало. Подушки лежали ровно. На тумбочке стоял мой крем для рук и его книга, заложенная на семьдесят второй странице. Как будто нормальная жизнь не кончилась. Как будто он вернется, ляжет, уткнется носом мне в шею и скажет свое обычное: «Иди ко мне, маленькая».

От этой мысли меня скрутило. Я сорвала покрывало с кровати, потом простыню, потом наволочки. Сдернула все одним резким движением, как будто ткань была виновата тоже. Швырнула на пол. Открыла шкаф и достала чистое белье. Руки тряслись так сильно, что я еле заправила пододеяльник. Потом села прямо на голый матрас и уставилась в стену.

Мы познакомились, когда мне было двадцать два. Он был старше на девять лет, уверенный, спокойный, красивый той взрослой мужской красотой, от которой молоденькие девушки теряют голову без остатка. Не смазливый. Нет. В нем не было ничего мальчишеского. Только сила, деньги, холодноватое обаяние и взгляд человека, который знает себе цену. Я потеряла голову сразу. А он — позже. Или мне так казалось.

Теперь я сидела на кровати, обхватив себя руками, и спрашивала пустую комнату:

— Это ведь не я, да? Не потому что я плохая? Не потому что мне чего-то не хватило?

Ответа, разумеется, не было. Но именно тогда я впервые поняла страшную женскую правду: когда тебе изменяют, ты почти всегда сначала ищешь вину в себе. Недостаточно красивая. Недостаточно интересная. Слишком доступная. Слишком привычная. Слишком тихая. Слишком любящая. Слишком.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с сухими губами и сумасшедшими глазами. Светлые волосы растрепались, тушь слегка осыпалась под нижними ресницами, помада почти стерлась. Я была красивая. Правда красивая. И в ту ночь впервые за много часов это не принесло мне никакого облегчения. Потому что изменяют не только некрасивым. Изменяют любимым. Удобным. Верным. Нежным. Лучшим. Просто потому, что могут.

Телефон снова зажужжал. На этот раз сообщение. Я знала, что не надо смотреть. Но посмотрела.

> «Я люблю тебя. Пожалуйста, дождись меня дома. Нам надо все обсудить».

Я перечитала дважды. Потом еще раз. И вдруг меня накрыла такая ярость, что перед глазами потемнело. Любит. Он любит меня. И живет полгода с другой женщиной. Какая же чудовищная, растяжимая, бесстыжая штука это слово в мужском исполнении. Люблю — и предаю. Люблю — и вру. Люблю — и делю тебя с другой. Люблю — но не выбираю.

Я медленно набрала ответ.

> «Не приходи. Иначе я вызову полицию».

Отправила. Села на пол спиной к кровати и только тогда наконец заплакала. Не красиво. Не тихо. Не кинематографично. Меня просто рвало слезами. Так, будто из меня выходила вся жизнь, которой я жила последние два года.

--

Утром я проснулась от звука домофона. Сначала даже не поняла, где я. Почему болит шея. Почему щеки стянуты солью. Почему свет такой злой. Потом вспомнила. И стало хуже, чем ночью. Предательство особенно страшно утром. Потому что ночью можно хоть немного надеяться, что это кошмар. А утром реальность приходит с чистыми зубами и говорит: нет, милая. Это твоя жизнь теперь.

Домофон трезвонил настойчиво. Я с трудом поднялась с пола — так и заснула, прислонившись к кровати — и пошла в прихожую.

— Кто?

— Лера, открой.

Матвей. Я закрыла глаза и прислонилась лбом к стене.

— Уходи.

— Открой, пожалуйста.

— Уходи.

— Я не уйду, пока ты не откроешь.

— Это проблема твоего свободного времени.

Он замолчал на пару секунд, потом сказал:

— Тогда я поднимусь.

По спине прокатился холод. Я нажала кнопку и рявкнула:

— Только попробуй.

Потом отскочила от трубки так, словно она могла обжечь. Секунд тридцать было тихо. А потом — стук в дверь. Тяжелый. Короткий. Уверенный. У меня внутри все сжалось. Он знал коды от всех замков, разумеется. И от ворот, и от подъезда, и от двери. Это была его квартира тоже. Его дом. Его территория. Как же быстро женщина перестает чувствовать себя хозяйкой там, где ее предали.

— Лера, открой.

Я не отвечала.