Кофейня была именно такой, какой я и ожидала: светлое дерево, стекло, люди с дорогими часами и лицами, у которых будто никогда не бывает коммунальных платежей и кризисов личности. Алина уже сидела у окна. И опять — ни капли вины в позе. Светлый тренч, тонкий свитер, волосы распущены. Перед ней чашка кофе, которую она едва трогала. Она увидела меня сразу и поднялась.

— Спасибо, что пришла.

— Не за что, — ответила я.

Ася скользнула в дальний угол зала и демонстративно уткнулась в меню. Я села напротив. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Вблизи Алина была еще красивее. И еще более домашней какой-то. Уютной. Не агрессивной. Не роковой. В ней вообще не было ничего из стереотипной любовницы. И именно это бесило особенно сильно. Потому что если бы она была яркой хищницей, мне было бы легче ее ненавидеть.

— Говори, — сказала я.

Она кивнула.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь.

— Нет.

Она удивленно подняла глаза.

— Нет?

— Ненависть — слишком интимное чувство. Для него нужно значение. А ты для меня пока просто женщина, с которой спал мой муж.

Она чуть побледнела. Хорошо. Пусть ей тоже будет неприятно.

— Ладно, — сказала тихо. — Справедливо.

— Не тяни.

Алина глубоко вдохнула.

— Матвей сказал мне, что у вас все давно закончилось. Что вы живете по привычке. Что ты сама не хочешь ни семьи, ни детей, ничего. Что вы давно друг другу чужие.

Я смотрела на нее не мигая. Интересно, если очень долго смотреть человеку в глаза, можно увидеть, где именно в нем умирает стыд?

— И ты поверила?

Она опустила взгляд.

— Сначала да.

— Бедная.

— Потом нет.

— Когда?

— Когда нашла у него дома твой шарф. На кресле. С твоими духами.

Я на секунду замерла. Этот шарф. Темно-зеленый кашемир. Потеряла его в феврале. Искала, потом решила, что забыла в ресторане. Значит, не забыла. Матвей просто возил меня и ее между жизнями, как чемоданы.

— И что ты тогда сделала?

— Спросила его напрямую.

— И?

— Он сказал, что запутался.

Я рассмеялась. Ну конечно.

— Боже, какие же вы все предсказуемые.

Она не обиделась. Только нервно провела пальцем по краю чашки.

— Я не знала о тебе все сразу.

— Но знала достаточно, чтобы остаться.

Алина посмотрела на меня прямо. Впервые — твердо.

— Да. Осталась.

Честно. Вот за это ей, пожалуй, можно было бы даже поставить плюс.

— Почему?

Она молчала несколько секунд. А потом сказала:

— Потому что я его полюбила.

Удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Глупо, да? Как будто то, что между ними чувства, должно было удивлять после полугода. Но одно дело понимать умом. И совсем другое — слышать это вслух.

— Прекрасно, — выговорила я. — И дальше?

— А дальше он не ушел.

— Капитан очевидность.

— Он все время был как будто не до конца со мной. Даже когда оставался. Даже когда был рядом. Ты всегда между нами была, понимаешь?

— Нет, — ответила я холодно. — И не хочу понимать.

— Я не за этим позвала тебя.

— Тогда за чем?

Она сжала пальцы в замок.

— Я беременна.

Мир не рухнул. Нет. Он просто сначала замер. А потом медленно, с хрустом, начал осыпаться внутрь меня. Я смотрела на нее и не чувствовала ничего. Вообще. Ни злости. Ни боли. Ни шока. Словно мозг заблокировал все системы разом, чтобы я не умерла прямо за этим красивым столиком у окна.

— Повтори, — сказала я.

— Я беременна. От Матвея.

И вот тогда воздух снова пошел в легкие. Резко. Больно. С лезвием. Где-то на заднем плане упала ложка. Кто-то засмеялся. Бариста называл чье-то имя у стойки. А я сидела напротив любовницы мужа и понимала, что мой брак только что умер окончательно. Потому что измену еще можно представить как болезнь. Как слабость. Как моральное гниение. Но ребенок — это уже не слабость. Это новая жизнь. Это факт. Это корень.

— Поздравляю, — сказала я и сама не узнала свой голос. Он был совершенно спокойный. Почти ледяной. Алина побледнела сильнее.

— Я не за поздравлением тебя позвала.

— А зачем? Чтобы я оценила масштаб катастрофы?

— Чтобы ты знала правду.

— Правду? Правда в том, что ты полгода спала с женатым мужчиной и теперь носишь его ребенка. Тут все довольно прозрачно.

Она вдруг резко наклонилась вперед.

— Он сказал, что это ошибка. Что у него ничего ко мне нет. Что он вернется к тебе.

Я замерла. Нет. Нет-нет-нет. Пожалуйста, только не это унижение. Только не еще одно.

— И ты решила прийти ко мне, — медленно проговорила я, — потому что тебя бросают?

В глазах Алины мелькнуло что-то злое. Резкое.

— Меня не бросают.