Тишина. Позвонила второй раз. Снова тишина. Я уже хотела достать телефон и набрать Матвея, когда услышала шаги. Не его. Легкие. Быстрые. Босые. Замок щелкнул. И дверь открыла она.

Женщина была красивая. Не той холодной журнальной красотой, от которой хочется выпрямить спину и поправить макияж. Нет. Живая. Теплая. Из тех, рядом с которыми мужчины неожиданно начинают улыбаться, опускать плечи и говорить тише. Ей было около тридцати. Может, чуть меньше. Темные волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и касались шеи. На ней была белая широкая футболка и серые домашние шорты. Ни грамма косметики. И это почему-то добивало сильнее всего. Потому что женщина без макияжа открывает дверь только там, где ей можно быть собой.

— Вы к Матвею? — спросила она.

Я не сразу поняла смысл слов. Словно мозг отказывался складывать их в нормальное предложение.

— Простите… что?

Она слегка нахмурилась. Взгляд скользнул по моему лицу, по пакету в руках, по бутылке, торчащей из сумки. Что-то промелькнуло в ее глазах. Понимание. Настороженность. И тут за ее спиной появился Матвей.

Он замер. Я никогда не забуду это лицо. Никогда. Не потому что в нем было раскаяние. Нет. Не потому что там была любовь ко мне. Тоже нет. А потому что в нем было разоблачение. Вот тот самый миг, когда человек понимает: все. Кончилось. Две параллельные реальности столкнулись, и теперь никому уже не удастся сделать вид, что ничего не было.

— Лера, — выдохнул он.

И я вдруг очень спокойно спросила:

— Кто это?

Тон у меня был такой ровный, что самой стало страшно. Матвей посмотрел сначала на меня, потом на нее. Будто выбирал, в чью сторону падать. Она сделала шаг назад.

— Я, пожалуй…

— Стой, — резко сказал он ей.

И вот тогда я все поняла. Не головой. Голова еще цеплялась бы. Придумывала бы оправдания. «Коллега». «Подруга сестры». «Соседка». «Недоразумение». Но тело уже знало правду. Потому что мужчина не говорит чужой женщине стой таким голосом. Так говорят той, кого боятся потерять.

Пакет выскользнул у меня из рук. Клубника рассыпалась по полу. Я медленно перевела взгляд вниз, как будто происходящее касалось не меня. Одна ягода ударилась о ее щиколотку и откатилась к стене.

— Лера, давай зайдем внутрь, — произнес Матвей.

Я посмотрела на него.

— Зачем?

— Нам нужно поговорить.

— Здесь говори.

Голос у меня был тихий. Почти шепот. Но в этом шепоте уже рождалось что-то такое, от чего самой становилось холодно. Он провел ладонью по лицу. Нервно. Устало. Как делал всегда, когда что-то шло не по плану.

— Это не то, что ты думаешь.

Женщины, которые хоть раз слышали эту фразу, потом уже никогда не забывают ее вкус. У нее вкус ржавчины. Позора. И чужой спермы на брачном белье, даже если ты этого еще не знаешь. Я медленно кивнула.

— Тогда скажи мне, что я думаю.

Матвей молчал. Она тоже молчала. Только дышала быстро-быстро, будто ей тоже хотелось исчезнуть, но она не имела права. Я подняла на нее взгляд.

— Как вас зовут?

Она ответила не сразу.

— Алина.

— Алина, — повторила я. — Прекрасно.

Потом снова посмотрела на мужа.

— Сколько?

Он не понял. Или сделал вид.

— Что?

— Сколько времени ты живешь на две жизни, Матвей?

— Лера…

— Не ври мне сейчас. Только не сейчас.

Он стиснул челюсть так, что на скулах заходили желваки. Я слишком хорошо его знала. Это означало злость. Не стыд. Не боль. Злость. На меня. Потому что я пришла не вовремя. Разрушила график. Испортила конструкцию, которую он так старательно строил.

— Полгода, — тихо сказала Алина.

Я перевела на нее взгляд. Она стояла бледная, с прямой спиной, и смотрела на меня почти с сожалением.

— Что? — переспросила я.

— Полгода, — повторила она. — Почти.

Мне показалось, пол уходит из-под ног. Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Пока я готовила ему ужины. Пока выбирала подарок на годовщину. Пока гладила его рубашки. Пока лежала у него на плече и думала, что усталость в его глазах — от работы. Полгода он спал с ней. И со мной. Я повернулась к нему.

— Это правда?

Он молчал. И этого молчания было достаточно.

— Понятно, — сказала я.

Потом нагнулась, машинально подняла одну ягоду с пола, посмотрела на нее, раздавленную, в пыли, и вдруг поняла, что сейчас меня вырвет. Не от боли. От унижения. Я резко выпрямилась.

— Знаешь, что самое мерзкое, Матвей?

Он шагнул ко мне.

— Лера, послушай…

— Нет. Это ты послушай. Самое мерзкое — не то, что ты трахал другую бабу. Мужики, оказывается, вообще существа не оригинальные. Самое мерзкое — что ты позволил мне прийти сюда с любовью. С клубникой. С этой идиотской бутылкой вина. Позволил мне быть смешной. Быть слепой. Быть счастливой.