Я закрыла журнал. Погладила живот — сын как раз ворочался, недовольный, видимо, тем, что мать отвлекается на ерунду.

— Он красивый, — сказала я честно.

Ася выпучила глаза.

— Кто? Матвей?

— Нет, сын, конечно. Матвей тоже, но я уже не об этом.

Она выдохнула.

— Господи, Раевская. Ты меня до инфаркта доведешь.

Я засмеялась.

— Правда, Саш. Смотрю на него — и ничего. Только мысль: надеюсь, в этот раз хотя бы никого не сломает.

Ася помолчала.

— А он тебя сломал?

Я провела ладонью по животу. Сын откликнулся мягким толчком. Подумала. Долго.

— Нет, — сказала наконец. — Он думал, что сломал. Но, кажется, просто вскрыл все, что и так было хрупким. А дальше я уже сама себя собирала. Ну и… Мне помогли.

Я улыбнулась. Потому что в соседней комнате Макс как раз собирал комод для детской и матерился на инструкцию так сосредоточенно, будто от этого зависит судьба человечества. Ася проследила за моим взглядом и тоже улыбнулась.

— Любишь его?

— Очень.

— А он тебя?

Я даже не ответила. Потому что это уже было не вопросом.

Вечером, когда Ася ушла, я зашла в детскую. Комната была почти готова: светлые стены, деревянная кроватка, кресло для кормления, мягкий ковер, полки с книгами, ночник в форме луны. Все простое. Теплое. Без показухи. Макс сидел на полу посреди коробок и крутил в руках отвертку.

— Я победил комод, — сообщил с достоинством.

— Горжусь тобой.

— Правильно. Следующий этап — не убиться об пеленальный стол.

Я села рядом, насколько позволял живот.

— Ась принесла журнал.

— И?

— Видела Матвея. С невестой.

Макс замер лишь на секунду. Потом кивнул.

— И как ты?

Я улыбнулась.

— Удивительно, но хорошо.

Он отложил отвертку и посмотрел на меня с тем особым вниманием, которое стало между нами языком любви задолго до слов.

— Совсем хорошо?

— Да.

— Не врешь?

— Нет.

Он протянул руку, положил ладонь на мой живот.

— Слышал, сын? Мама свободна окончательно.

Малыш тут же стукнул его изнутри. Макс вытаращил глаза.

— Ого. Это он сейчас согласился или возмутился?

— Думаю, дал понять, что ему пофиг на Матвея. И он прав.

Мы засмеялись. А потом я вдруг взяла его лицо в ладони.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что я больше не смотрю назад.

Он поцеловал меня. Нежно. Медленно. И в этом поцелуе было все: любовь, дом, спокойствие, будущее. Без надрыва. Без доказательств. Просто правда.

--

На тридцатой неделе у меня отошли воды. Не красиво. Не драматично. Не в окружении идеально сложенной сумки в роддом и под умиротворяющую музыку. А в четыре утра, когда я, ворча на собственный мочевой пузырь, в очередной раз шла в туалет и успела только подумать: «Господи, ну сколько можно пис…» И тут стало понятно, что это не «пис…».

— Макс! — заорала я так, что, кажется, проснулись даже соседи сверху.

Он влетел в коридор за три секунды. Сонный. Растрепанный. С совершенно дикими глазами.

— Что? Больно? Ты падаешь? Скорую?

— У меня воды!

Тишина. На одну секунду. А потом он побледнел так, что я даже забыла испугаться.

— Прямо сейчас?

— Нет, через неделю, блин!

— Не ори.

— Я ору, потому что рожаю!

— Ты не рожаешь, у тебя только воды отошли! — выпалил он и тут же сам замер, пораженный собственной информированностью.

Я уставилась на него.

— Ты читал, да?

— Все читал, — хрипло ответил он. — Все, что можно. Господи.

Дальше начался цирк. Макс носился по квартире, как очень красивый, очень перепуганный ураган. Хватал сумки, проверял документы, звонил врачу, ронял ключи, надевал кроссовки не на ту ногу, потом снимал и надевал снова. А я, стоя посреди прихожей с огромным животом и внезапно ледяным спокойствием внутри, вдруг поняла: в критический момент из нас двоих собранная — я. И это даже порадовало. До первой схватки. Потому что схватка — это такая вещь, после которой ты больше не философствуешь. Ты просто охреневаешь.

— Так, — выдохнула я, вцепившись в стену. — Вот теперь, кажется, я правда рожаю.

Макс подлетел ко мне мгновенно.

— Дыши.

— Не указывай мне!

— Хорошо. Но дыши.

— Сам дыши!

Он подхватил меня под локоть, почти донес до лифта, спустил в паркинг, помог сесть в машину и пристегнул ремень с таким лицом, будто собирается вести не жену в роддом, а лично сопровождать взрывное устройство. В машине было темно. За окнами — пустой предутренний город. И эта тишина странным образом делала все происходящее еще более нереальным.

— Ты боишься? — спросила я между схватками.

— Пиздец как, — честно ответил он.