— Он давно уже не тот, каким был рядом с тобой. Как будто лучше — и одновременно хуже. Трезвее. Но пустее.
Я не знала, что на это ответить. Потому что прошлое больше не болело так, как раньше. Но слышать о нем все равно было тяжело. Как о человеке, который когда-то умер для тебя, но продолжает ходить по земле.
— Мне жаль, — сказала я наконец.
Галина Андреевна кивнула.
— Мне тоже.
Она посмотрела на Рому еще раз. Потом на меня.
— Ты стала другой.
— Да.
— Лучше.
Я вздохнула.
— Просто живой.
— Это и есть лучше, — сказала она.
И вдруг, неожиданно даже для самой себя, я спросила:
— Вы жалеете, что тогда не влезли раньше? Когда все только начиналось?
В ее глазах мелькнула боль. Настоящая.
— Каждый день.
Она не оправдывалась. Не защищалась. Не говорила, что «это была его жизнь» и «я не имела права вмешиваться». Просто честно ответила. И я впервые за все это время по-настоящему ее простила. Не за Матвея. За молчание. За позднее понимание. За то, что взрослые женщины тоже иногда трусят, когда надо было спасать чужую жизнь от собственного сына.
— Все уже прошло, — сказала я тихо.
Она посмотрела на меня очень внимательно.
— Для тебя — да. И это главное.
На прощание она коснулась пальцами щеки Ромы, потом моей руки.
— Будь счастлива, Лера.
— И вы.
Я пошла дальше. Солнце светило в лицо, Рома что-то сосредоточенно грыз, коляска мягко шуршала по асфальту, и я вдруг поняла: раньше после таких встреч меня бы трясло полдня. А сейчас — нет. Только легкая грусть. И спокойствие. Значит, и правда прошло.
--
Глава 45
Когда Роме исполнился год, мы уехали на неделю к морю. Небольшой отель на скале, белые простыни, шум волн, воздух с солью и солнцем. Макс выбрал место сам и до последнего держал в секрете, потому что, по его словам, я «иначе начну читать отзывы, паниковать и собирать аптечку размером с чемодан». Он, к сожалению, был прав.
Море оказалось именно таким, каким мне всегда хотелось его видеть: не туристически шумным, а огромным и почти личным. Как будто ты сидишь у края света, и никто не может тебя оттуда достать. Рома был в восторге от песка, чаек и собственного ведерка. Я — от тишины. Макс — от нас обоих.
На третий вечер, когда Рома уже спал после купания и беготни по пляжу, мы сидели на террасе, пили вино, а небо медленно темнело над водой. Я закинула ноги ему на колени и смотрела, как волны одна за другой катятся в берег.
— О чем думаешь? — спросил Макс.
— О том, что раньше я путала любовь с выживанием.
Он погладил мою щиколотку.
— Да?
— Да. Мне казалось, если сильно болит — значит, глубоко. Если страшно потерять — значит, по-настоящему. Если надо терпеть — значит, ценно.
Он молчал. И именно это было правильно. Не перебивать такие признания советом или комплиментом.
— А потом оказалось, — продолжила я, — что любовь вообще может быть тихой. Без спектакля. Без того, чтобы каждое утро сначала собирать себя по кускам.
— Может, — согласился он.
Я улыбнулась.
— Спасибо тебе.
— За что на этот раз?
— За жизнь без войны.
Он чуть усмехнулся.
— Это хорошая формулировка.
— Да.
Внизу шумело море. В комнате за спиной сопел Рома. Воздух был теплым, липким от соли. И вдруг мне остро захотелось сказать то, что уже давно жило внутри.
— Знаешь, — произнесла я тихо, — если бы тогда, в тот день у той квартиры, мне кто-то сказал, что через два года я буду сидеть у моря, с сыном в соседней комнате и с мужчиной, которого люблю так спокойно, я бы рассмеялась ему в лицо.
Макс повернул голову ко мне.
— А если бы сказали, что этим мужчиной буду я?
Я засмеялась.
— Тогда бы еще и вызвала санитаров.
Он тоже рассмеялся. Потом стал серьезнее.
— А сейчас?
Я посмотрела на него. На его профиль в вечернем свете. На руку, лежащую у меня на ноге. На мужчину, который однажды дождался меня не в идеальный момент, а в самый страшный.
— А сейчас мне кажется, что всю жизнь я шла именно к тебе. Просто очень криво.
Он опустил взгляд. И я впервые заметила, что даже теперь, спустя все, мои слова все еще могут выбивать у него воздух.
— Лера…
— Что?
— Ничего. Просто… Люблю тебя.
Я усмехнулась.
— Очень содержательно.
— Это потому что я уже выпил.
— Лжец. Ты просто до сих пор смущаешься, когда говоришь что-то по-настоящему важное.
— Возможно.