В какой-то момент ко мне подсела девушка-дизайнер. Звали ее Инга.

— Простите за любопытство, — сказала она шепотом, — но вы жена Макса?

Я поперхнулась кофе.

— Что?

Инга покраснела.

— Нет? Ой, простите. Просто вы так…

— Как?

Она совсем стушевалась.

— Никак. Забудьте.

Я невольно рассмеялась.

— Нет, правда. Как?

— Просто он никого сюда не приводит.

Улыбка застыла у меня на губах. Вот так. Одной небрежной фразой чужой человек может вскрыть то, от чего ты так старательно отворачивалась.

— Я не его жена, — сказала я мягче. — И вообще никто.

Инга быстро закивала.

— Да, конечно. Простите. Лишнего сказала.

Но поздно. Лишнее уже поселилось у меня под кожей. Когда мы ехали обратно вечером, я долго молчала. Макс тоже не лез. Потом все-таки спросил:

— Устала?

— Немного.

— Голова болит?

— Нет.

Пауза. Я смотрела в окно, где город тонул в апрельских сумерках.

— Инга спросила, не твоя ли я жена.

Он на секунду сжал руль крепче. Почти незаметно.

— И что ты ответила?

— Что я вообще никто.

Сказала и тут же пожалела. Потому что это прозвучало слишком горько. Слишком по-настоящему. Он не ответил сразу. А потом произнес:

— Это неправда.

Я медленно повернула голову.

— Правда.

— Нет.

— Макс, давай без…

— Нет, Лера. Ты не «никто». Просто сейчас у тебя выбили почву из-под ног, и ты перепутала потерю роли с потерей себя.

Я молчала. Потому что внутри снова что-то дрогнуло. Тихо. Но сильно.

— Я была его женой, — сказала наконец. — И это, кажется, было главным, чем я себя определяла.

— Тогда самое время узнать, кто ты без него.

И вот тут мне вдруг стало страшно. По-настоящему. Потому что одно дело — говорить о разводе, побеге, новой жизни. А другое — реально признать: возможно, за пределами этой любви я себя не знаю. Совсем.

--

Матвей прорвался ко мне на семнадцатый день. Не лично. Пока нет. Через письмо. Настоящее, бумажное, запечатанное в плотный белый конверт, которое консьержка в доме Макса протянула мне с подозрительным видом и сказала: «Молодой человек просил передать лично вам. Очень настаивал». Молодой человек, конечно. Матвей в дорогом пальто и с лицом человека, которому привыкли открывать двери, для всех, видимо, был просто «молодым человеком».

Увидев его почерк, я чуть не выбросила конверт в урну прямо на месте. Но не выбросила. Снова. Это моя беда: мне всегда хотелось знать до конца. Даже если от знания потом нечем дышать. Поднявшись в квартиру, я долго держала письмо в руках. Макс был в душе. Шум воды заглушал кухонные звуки. У меня было минут десять на то, чтобы вскрыть чужую боль и не делать вид, что это случайность.

Я открыла. Внутри был не просто лист бумаги. Четыре страницы. Четыре, мать его, страницы. Конечно. Матвей не мог ограничиться коротким «прости». Ему нужно было изложить позицию. Выстроить аргументацию. Сформировать реальность, в которой он все еще герой трагедии, а не человек, предавший жену. Я села за стол и начала читать.

С первых строк стало ясно: он писал ночью. Почерк чуть неровнее обычного. Чернила местами сильнее вдавлены. И это знание било даже сильнее слов. Потому что я слишком хорошо знала его, чтобы не видеть: ему правда больно. Вот только почему-то это больше не вызывало во мне желания его спасать.

> «Лера. Я знаю, что ты ненавидишь меня. И, возможно, имеешь на это право. Но если во мне еще осталось хоть что-то важное для тебя, дочитай до конца. Не для меня — для того, что между нами было».

Я прикрыла глаза на секунду. Господи. Даже теперь он умел находить формулировки, от которых внутри поднимается эта проклятая волна — память, любовь, тоска. Я читала дальше. Он писал, что с Алиной «все зашло слишком далеко раньше, чем он успел это остановить». Что «не искал любви на стороне» — будто это, блядь, как-то улучшало ситуацию. Что рядом со мной всегда был собой, а с ней — только «усталым, слабым мужчиной, который потерял ориентиры».

Бедный. Бедный уставший слабый мужчина. Так и хотелось встать и поаплодировать этому эпосу о мужской уязвимости поверх двух женских разрушенных жизней. Но потом шло другое. Про меня. Про то, как он помнит, что я мерзну даже в мае и всегда прячу холодные руки ему под свитер. Как ненавидел капучино, пока не попробовал мой. Как я смеюсь во сне, если уснула счастливой. Как в Риме на мосту у меня развязался шнурок, и я злилась на весь мир, а он встал на одно колено прямо посреди туристической толпы, чтобы завязать его.