Макс кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Понял.

— И еще…

— Что?

— У него беременная любовница.

На этом признании собственный голос показался мне чужим. Макс молчал дольше обычного. Потом очень тихо сказал:

— Вот мразь.

И это было сказано так просто, без театра, без нарочитой ярости, что мне неожиданно захотелось плакать. Потому что иногда женщине нужен не анализ, не советы, не мудрость. Иногда ей нужно, чтобы кто-то посмотрел на ее боль и назвал виноватого тем словом, которого тот заслуживает.

— Ты можешь не смотреть на меня так, будто я сломанная? — спросила я, сама не понимая, откуда взялся этот вопрос.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— А я так смотрю?

— Не знаю. Может.

— Нет. Я смотрю так, будто тебе сейчас хуево. Потому что тебе правда хуево.

Я отвела глаза.

— Справедливо.

— Лера.

— М?

— Я не буду лезть. Не буду задавать лишние вопросы. Не буду играть в спасателя. Но если тебе нужно исчезнуть, я помогу. Спокойно?

Я смотрела на него и не понимала, как человек, который когда-то доводил меня до истерик своим отсутствием, сейчас оказался самым спокойным местом в этом гребаном мире.

— Спокойно, — тихо сказала я.

Он кивнул. Больше мы почти не говорили.

Квартира оказалась в старом доме на тихой улице, недалеко от Чистых прудов. Небольшая. Светлая. Очень мужская, но не неуютная: книги, черный диван, серый плед, большой стол у окна, пара архитектурных альбомов на полу, запах кофе и дерева. Никаких женских следов. Почему-то я отметила это сразу и тут же разозлилась на себя. Какая, к черту, разница?

— Располагайся, — сказал Макс, ставя чемодан у дивана. — Я могу лечь на кухне или вообще уехать, если тебе так проще.

— Не надо уезжать, — ответила я слишком быстро.

Он посмотрел на меня внимательно. Но не прокомментировал.

— Хорошо. Тогда я на диване. Ты в комнате.

— Макс…

— Что?

— Я не хочу быть тебе проблемой.

Впервые за весь вечер он усмехнулся. Едва заметно. Почти уголком губ.

— Лера, ты всегда была проблемой. Просто раньше — моей.

Я замерла. Он тоже. Потому что понял, что сказал лишнее. Воздух между нами натянулся. Слишком знакомо. Слишком опасно. Слишком не вовремя. Макс отвернулся первым.

— Извини.

— Ничего.

— Ложись спать. Ты еле стоишь.

И вот тут я поняла, что правда еле стою. Тело, видимо, держалось на адреналине и злости, а теперь решило, что можно отключаться. Я ушла в комнату, закрыла за собой дверь и впервые за трое суток уснула не от истерического изнеможения, а просто потому, что не могла больше держаться. Перед самым сном успела подумать только одно: лишь бы это не стало новой ошибкой.

--

Проснулась я от запаха кофе. Не от вибрации телефона. Не от стука в дверь. Не от слез. А от нормального, человеческого запаха кофе. Это было почти оскорбительно. Потому что мир, в котором тебя предали, не должен пахнуть утром так спокойно. Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Белый потолок. Серые шторы. Книжный стеллаж. Чужая тишина. Потом вспомнила. И сразу же захотелось снова закрыть глаза. Но не вышло. Жизнь, к сожалению, вообще редко дает второй сон вместо первого удара.

Я села на кровати, провела ладонью по лицу и посмотрела на телефон. Тридцать два пропущенных. Семь от Матвея. Пять от его матери. Три от незнакомых номеров. Остальное — сообщения. Я почувствовала, как по телу прокатывается липкая волна раздражения. Нет. Не сегодня. Сегодня я не собиралась умирать в экран. Отключила телефон совсем и вышла из комнаты.

Макс стоял на кухне спиной ко мне, в серой футболке и домашних штанах, наливал кофе в две кружки. Локти чуть согнуты, плечи широкие, движения спокойные и экономные. Он всегда так двигался — как человек, которому не надо доказывать свое присутствие лишним шумом. Раньше меня это сводило с ума. Сейчас — странным образом успокаивало.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.

— Откуда ты знаешь, что я встала?

— Ты босиком ходишь так, будто хочешь остаться незамеченной, но у тебя не получается.

Я невольно усмехнулась.

— Это упрек?

— Наблюдение.

Он развернулся, протянул мне кружку.

— С молоком. Ты все еще пьешь так?

Я взяла кофе и замерла.

— Ты помнишь?

— Лера, — сказал он спокойно, — я многое помню.

И вот такие фразы от него всегда были опасны. Потому что звучали без нажима. Без красивой интонации. Без попытки произвести впечатление. Просто как факт. А факты почему-то ранят сильнее всего.

— Спасибо, — пробормотала я и села за стол.