Макс ухаживал молча. Слишком хорошо. И это тоже было невыносимо. Он мерил температуру, заставлял есть бульон, менял воду у кровати, ночью вставал проверить, не стало ли хуже. Однажды я проснулась от того, что он сидит на краю кровати и прикладывает прохладную ладонь к моему лбу.

— Макс…

— Тшш. Спи.

— Ты что, вообще не ложился?

— Ложился.

— Врешь.

— Немного.

Я прикрыла глаза. Меня тогда вело от жара, я почти ничего не соображала, но даже сквозь температуру понимала: к такому отношению привыкают слишком быстро. Опасно быстро.

На третий день болезни мне позвонила Галина Андреевна. Я не хотела отвечать. Совсем. Но телефон звонил раз за разом, и в какой-то момент я подумала: если не возьму, она, пожалуй, и сюда доберется.

— Да, — хрипло сказала я.

— Лера, здравствуй. Ты больна?

Я чуть не рассмеялась. Конечно. Даже голос мой уже выглядит прилично только для похорон.

— Немного.

— Матвей тоже болеет.

Я прикрыла глаза. Ну разумеется.

— И что?

— Ничего. Просто… он очень плох.

— Галина Андреевна, — перебила я устало, — если вы позвонили, чтобы вызвать во мне жалость, не тратьте время. У меня нет ресурса на его страдания.

На том конце повисла пауза.

— Я позвонила не за этим.

— А за чем?

— Чтобы сказать: он уезжает.

Я открыла глаза.

— Куда?

— В Лондон. На несколько месяцев. Работа.

Сердце дернулось странно. Больно. И облегченно. Одновременно.

— Понятно, — сказала я.

— Он просил не говорить тебе. Но я все равно говорю.

— Почему?

— Потому что так тебе будет спокойнее.

Я молчала. И только сейчас поняла, насколько все это время жила внутренне стиснув зубы в ожидании, что он снова прорвется ко мне — в квартиру, на улицу, в суд, в телефон, в воздух. А теперь он уезжает. Далеко. Надолго. И, возможно, впервые за все эти недели я действительно смогу вдохнуть без ожидания новой атаки.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Лера.

— Да?

— Он любит тебя.

Я закрыла глаза. Господи. Да когда же это закончится.

— Пожалуйста, — сказала спокойно. — Больше не говорите мне этого.

И отключилась.

Вечером я рассказала Максу. Он как раз принес мне тост и лекарство, сел в кресло у окна и посмотрел внимательно.

— И что ты чувствуешь?

Я подумала. Долго.

— Будто мне вырвали занозу, которая уже вросла в мясо. Больно. Но дышать легче.

Макс кивнул.

— Хорошее сравнение.

— Спасибо, я стараюсь быть поэтичной в страдании.

Он слабо улыбнулся.

— У тебя получается.

Я пила воду мелкими глотками и смотрела на него. На то, как он сидит, чуть сутулясь, с книгой на коленях, не уходя далеко даже тогда, когда я сплю. На то, как он не задает вопросов о Матвее, если я сама не начинаю. На то, как бережно касается только тогда, когда это действительно нужно. И понимала, что влюбляюсь. По-настоящему. Медленно. Страшно. Почти против воли. Не как в Матвея — с восторгом и благодарностью за то, что выбрали. И не как в молодого Макса когда-то — с лихорадкой и внутренним голодом. Иначе. Теплее. Глубже. Взрослее. Это чувство еще не имело формы, но уже дышало. И меня от этого одновременно тянуло к нему — и хотелось бежать. Потому что я все еще не доверяла себе рядом с любовью. Вообще.

--

Я выздоровела к маю. Солнце стало ярче, дни — длиннее, и Москва, как назло, начала хорошеть вместе со мной. Люди оголили щиколотки, на верандах появились первые отчаянные оптимисты в футболках, воздух пах пылью, зеленью и чем-то новым, от чего хотелось жить даже через боль. Я вдруг заметила, что снова крашусь по утрам. Не потому что надо. Не потому что кто-то смотрит. Просто потому что мне захотелось видеть в зеркале не только женщину, которую предали. Захотелось возвращать лицо. Себе.

В один из таких майских дней я вышла из душа в халате, с влажными волосами, зашла на кухню и увидела там Макса. Он стоял у окна с телефоном и смеялся. Смеялся. Не хмыкал, не усмехался своим уголком губ, а именно смеялся — тихо, низко, живо. И меня ударило в солнечное сплетение каким-то почти детским восторгом. Как же я раньше не замечала, что у него от смеха в глазах появляются теплые морщинки? Господи. Опасно. Очень опасно.

— Что смешного? — спросила я, проходя к чайнику.

Макс обернулся. И его взгляд на секунду замер на мне. На голых ногах. На мокрых волосах. На вырезе халата. Совсем на секунду. Но я заметила. И он понял, что я заметила. Воздух между нами сразу стал плотнее.

— Инга прислала фото стула, который заказчик хотел «как у скандинавов, но дешевле». В итоге это табуретка из ада.