Я обернулась так резко, что сердце ударило прямо в горло. Матвей стоял в дверях спальни. Бледный. Не бритый. В домашней футболке и спортивных штанах. Настоящий. Домашний. Опасный именно этой домашностью — как будто ничего не кончилось, как будто он не имеет права так выглядеть в этом пространстве теперь.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула я.

Он горько усмехнулся.

— Вообще-то живу. Это моя квартира.

Сволочь. Хлестко. Спокойно. Больно.

— Ты следил?

— Нет. Консьержка позвонила, что ты пришла.

Конечно. Я молча выпрямилась.

— Мне нечего тебе сказать.

— А мне есть.

— Мне неинтересно.

Он сделал шаг в комнату. Потом еще один.

— Ты не одна.

Это был не вопрос. Я почувствовала, как холодеет спина.

— Не твое дело.

— С ним?

— Не твое дело, Матвей.

В глазах его мелькнуло что-то темное, дикое.

— Ты живешь у него?

— Да.

— Спишь с ним?

Я усмехнулась. Правда усмехнулась. Так зло, что сама удивилась.

— Какая тебе теперь разница?

Он замер. Секунда. Вторая. Потом выдохнул сквозь зубы:

— Не делай этого.

— Чего именно? Живу дальше?

— Не ложись с ним в постель назло мне.

Вот тут я засмеялась. Громко. Почти истерично.

— Невероятно. Ты правда до сих пор думаешь, что все в этом мире крутится вокруг тебя.

— Лера…

— Нет! Это ты послушай. Ты полгода жил двойной жизнью. Потом позволил своей любовнице прийти ко мне с беременностью, потом выяснилось, что ты еще и мой медицинский страх использовал как оправдание своей грязи. И после этого ты смеешь спрашивать, с кем я сплю?

Он побледнел так резко, что я поняла — попала туда, куда нужно.

— Она тебе сказала.

— Да. Представляешь? Женщины в твоей жизни почему-то оказались честнее тебя.

Матвей закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас сядет.

— Я не использовал это как оправдание.

— Да ну? А как? Как повод? Как удобный толчок в сторону чужой постели?

— Я был зол.

— А я должна теперь это понять и простить?

— Нет! — резко сказал он. — Нет, Лера. Я не прошу тебя это понять. Я и сам себя за это ненавижу.

И вот на этом «ненавижу» что-то внутри меня дернулось. Потому что я услышала правду. Он правда себя жрал. До крови. До мяса. Только мне-то что с этого?

— Поздно, — сказала я тихо. — Слишком поздно.

В дверях появился Макс. Спокойно. Без суеты. Но от одного его присутствия воздух в спальне натянулся сильнее.

— Все в порядке? — спросил он, глядя только на меня.

— Да.

Матвей резко повернулся к нему.

— Выйди.

— Нет.

— Я с женой разговариваю.

— Бывшей, — сказал Макс. И голос у него был таким ровным, что я сразу поняла: еще один шаг — и кто-то кого-то ударит.

— Хватит, — сказала я. — Оба.

Они замолчали.

— Я забираю вещи и ухожу.

— Ты не обязана жить с ним, — глухо сказал Матвей.

Я посмотрела на него и внезапно ощутила такую усталость, что едва не села снова.

— А с кем мне жить? С тобой? В этой квартире, где каждая стена пропитана ложью? С тобой, зная, что в любой момент ты можешь снова решить, что устал, зол, потерян и тебе нужен выход через другую женщину?

Он ничего не ответил. Потому что нечего было. Я подхватила коробку и пошла к двери. Поравнявшись с ним, остановилась. Очень близко. Он пах домом. Вот в чем был весь ужас. Не предательством. Не другой женщиной. Не даже болью. А тем, что он все еще пах домом. И мне пришлось собрать всю себя в кулак, чтобы не сломаться от одного вдоха.

— Больше не звони мне, — сказала я еле слышно. — Пожалуйста. Не мучай.

И вышла.

--

После той встречи в квартире я заболела. Не метафорически. Обычным, человеческим, мерзким образом. С температурой, ломотой в костях, саднящим горлом и ощущением, будто меня переехали катком, а потом забыли собрать обратно. Макс сказал, что это неудивительно.

— Организм тоже человек, — произнес он, укрывая меня вторым одеялом. — Ему тоже надоело.

Я лежала в его спальне красная, мокрая, злая и беспомощная. Ненавидела свое тело за слабость, себя — за слабость еще больше, и все происходящее целиком.

— Не смотри на меня так, — прошептала я, когда он в очередной раз принес чай.

— Как?

— Как будто я сейчас развалюсь.

— А ты и развалилась.

— Очень поддерживающе.

— Зато честно.

Я отвернулась к стене. Температура сносила фильтры. Эмоции становились громче, обиды — острее, страхи — почти физическими. И все-таки в болезни было одно странное облегчение: я наконец перестала быть сильной. На время. По уважительной причине. Мне не нужно было держать лицо, отвечать на письма, принимать решения, строить новую жизнь. Нужно было только лежать, пить воду и выживать до вечера. Иногда телу приходится свалить тебя в постель, чтобы мозг заткнулся.