— Дочь ходит, потому что вы вправили ей ногу, когда остальные сказали резать. Моя телега у ворот через семь минут.

Вот так просто.

У меня неожиданно защипало глаза. Я отвернулась, делая вид, что проверяю повязку Арвена.

— Спасибо.

— Потом, госпожа.

Через десять минут мы лежали на дне телеги между мешками, накрытые грубой тканью. Запах извести забивал нос и горло. Мара была рядом, её пальцы держали мою юбку. Тирн лежал ближе к краю, рука на кинжале. Арвен — рядом со мной, слишком близко, потому что места было мало. Его плечо прижималось к моему, дыхание било в висок.

Я держала ладонь на его повязке.

— Вы теряете сознание? — прошептала я.

— Нет.

— Если соврёте, я узнаю по пульсу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Из вежливости.

Он повернул голову. В полутьме под тканью его глаза казались темнее.

— Лина.

— Что?

— Кровь Саан я дал по закону. Но это не снимает с меня вины.

Я молчала.

Колёса телеги заскрипели. Гронн что-то крикнул лошади. Мы тронулись.

— Я должен был смотреть внимательнее, — продолжил Арвен тихо. — На Элиру. На её страх. На её род. На всё, что считал неважным.

Слово «Элира» прозвучало иначе. Без привычного холода. С тяжестью.

— Да, — сказала я. — Должны были.

Он принял это.

У ворот нас остановили.

Снаружи заговорили. Голоса стражи, грубый смех Гронна, фырканье лошади. Потом другой голос. Женский. Спокойный.

Калиста.

— Проверить телегу.

Мара сжала мою юбку так, что ткань затрещала.

Арвен напрягся. Его рука нашла мою. На этот раз он не сжал — просто накрыл пальцы своими. Тепло пошло по коже. Метка под рукавом вспыхнула, но я удержала дыхание.

Свет ударил в щель, когда ткань начали поднимать.

Я увидела край красного кольца на женской руке.

Ещё секунда — и нас найдут.

Тогда Арвен сделал то, чего я от него не ожидала.

Он отпустил мою руку, поднял окровавленные пальцы к своим губам и прошептал древнее слово.

Кровь на его пальцах стала серебряной пылью.

Мир вокруг нас дрогнул.

Запах извести усилился до боли, ткань над нами поднялась, и Калиста заглянула прямо внутрь.

Её взгляд прошёл по нам.

И не увидел.

Я лежала неподвижно, не смея дышать. Арвен рядом был холоден как камень. Только кровь под моей ладонью продолжала течь.

Калиста нахмурилась.

— Пусто.

Ткань упала обратно.

Телега двинулась.

Мы выехали за ворота.

Я повернула голову к Арвену и увидела, что из носа у него идёт кровь.

— Что вы сделали?

Он закрыл глаза.

— Заплатил частью зрения.

— Что?

— Временно.

— Насколько временно?

Он не ответил.

И по тому, как его зрачки перестали реагировать на свет, я поняла: лорд Арвен Рейс ослеп.

За городом нас высадили у старой дороги к каменоломням.

Гронн довёз телегу до оврага, спрыгнул, откинул ткань и, увидев лицо Арвена, сразу отвернулся. Умный человек. Иногда уважение — это дать другому возможность сохранить остатки достоинства.

— Дальше мне нельзя, госпожа, — сказал он. — У ворот считают телеги. Если задержусь, спросят.

— Вы уже сделали больше, чем могли.

Я сняла с пальца одно из колец Элиры, простое, с маленьким гранатом, и протянула ему.

Гронн отступил.

— Нет.

— У вас семья.

— У меня дочь ходит.

Я не стала спорить. Просто поклонилась ему так, как леди кланяются равным. Он смутился, буркнул что-то про дождь и дурные дороги, затем вскочил на телегу и уехал.

Мы остались у оврага.

День разгорался серым и сырым. Лиорн за спиной был закрыт туманом, но над городом уже поднимались красные сигнальные нити. Совет или серые — разницы для меня сейчас было мало. Нас искали.

Арвен сидел на камне. Спина прямая, лицо неподвижное. Только глаза выдавали случившееся: серебристая радужка потускнела, взгляд был направлен чуть мимо меня.

Ослеп.

Слово не укладывалось в голове. Этот мужчина, который видел каждую трещину в чужом лице, каждый жест, каждое слабое место, теперь смотрел в пустоту.

— Насколько временно? — повторила я.

Он молчал.

Тирн проверял дорогу, но я видела, как его плечи напряглись. Для капитана слепой глава рода — хуже раны. Рана лечится. Слепота меняет власть.

— Арвен.

Он повернул голову на мой голос. Точно. Слишком точно для слепого. Значит, слух, магия, драконье чутьё ещё работали.

— От часа до жизни, — сказал он.

Мара тихо охнула.