— Да нельзя тебе тягать тяжести! — воюю с ним. — Швы!

— Мои швы прекрасно поживают, вот кому-кому, а тебе действительно нельзя поднимать тяжести!

— Перестань! — выхватываю у него дрова. — Я полгода этим занималась до тебя и после тебя буду заниматься, слышишь?! Оставь.

Бесполезно. Он продолжает делать то, что делал, даже как-то остервенело. Не спорит со мной, будто не слышит вовсе.

— Упертый баран! — кричу в сердцах.

Ужинаем в молчании, и я ухожу в предбанник, заготавливаю все нужное для того, чтобы попариться, делаю это медленно. Не хочу в дом. Не знаю, что на Булата нашло, но мне это совсем не нравится.

— Пошли, — зову его, когда все готово.

Покорно идет, в дверях предбанника замирает.

— Вот простыня, обмотайся.

— Нахрена, если я буду париться сам? — выгибает бровь.

— Может быть, потому, что я там буду вместе с тобой?

Дергает бровью.

— Варя… — голос ломается. — Ты чего, девочка? Думаешь, я вывезу? Хрен там!

Делаю вид, что не понимаю, о чем он, а у самой волосы на коже вздымаются, в животе клубится тепло.

— Вперед! — командую и выхожу на улицу, даю и себе, и ему передышку, потом возвращаюсь.

Булат уже внутри, а я раздеваюсь догола, обматываюсь простыней, собираю все, что приготовила, и захожу.

Тут здорово напарено, Булата плохо видно, света из окна хватает едва ли. Беру мыло и принимаюсь мылить Ахметова, мою ему голову, поливая водой. С бородой поступаю так же.

Если и была между нами какая-то граница, она стирается.

— Я выйду первая, а ты через пять минут, — говорю ему и вылетаю. Встаю под душ — я набрала в бачок воды еще утром.

Ледяная вода успокаивает, остужает горячую голову.

В предбаннике надеваю халат. Подсушенные волосы перекидываю вперед, чтобы прикрыть грудь. Когда появляется Булат, бросаю на него короткий взгляд. Черт… лучше бы вообще не смотрела!

— Вот, возьми сухую простынь, — подаю сложенную ткань не глядя. — Обмотайся, я отвернусь.

Мужчина выполняет то, что я сказала, оборачиваюсь.

— Садись сюда, — выдвигаю табурет.

— Зачем?

— Брить тебя буду.

— Ты же не серьезно, — поднимает брови.

— Почему? — искренне удивляюсь.

— Ты когда-нибудь брила мужчин? — в его голосе слышатся нотки раздражения, но плевать я на них хотела.

— Нет. Только не думаю, что это сложнее, чем брить подмышки или… — зависаю.

Вот это я чуть не ляпнула.

Булат хмыкает, но садится, а я зажигаю несколько свечей, берусь за ножницы и срезаю то, что можно срезать, а дальше взбиваю пену и начинаю аккуратно брить.

— Не шевелись.

— Бля, Варька, да я дышать боюсь, — и ведь правда, в его голосе явно звучит страх.

Тихонько смеюсь:

— Вот и не дыши, а то уши оттяпаю.

Пока я брею Булата, он не сводит с меня взгляда, смотрит пристально.

— Ну чего ты смотришь? — спрашиваю, не останавливая процесс.

— Смотрю, какая ты красивая, — выдает честно. — Настоящая, чистая, искренняя. В тебе все так ладно и правильно, что иногда я не верю, что ты существуешь в принципе. Иногда мне кажется, будто я до сих пор там. В землянке, мечусь в агонии между жизнь и смертью.

Вытираю полотенцем гладкие щеки и беру его лицо в свои ладони:

— Не говори так, пожалуйста. Мне страшно это слышать. Ты здесь, со мной. И с тобой больше ничего плохого не случится.

Отступаю на шаг назад, но он не отпускает. А я и не заметила, как он положил руки мне на талию.

— Варя… я ж не железный.

— Отпусти, — шепчу едва слышно.

С шумным выдохом он выпускает. А я заканчиваю то, что начала, — беру ножницы и стригу Булата. Получается криво, но так хоть ему не будут мешать отросшие до плеч волосы.

Пока я хожу вокруг него, касается меня. То тут, то там.

Оба делаем вид, что ничего необычного не происходит, хотя закипаем.

— Вон там душ, можешь обмыться. Правда, вода холодная.

— Мне в самый раз, — произносит хрипло.

А я сбегаю в дом, развешиваю полотенца и простыни, убираю инструменты.

— Варя, — слышу за своей спиной, и мурашки поднимаются от поясницы до самого загривка.

Поворачиваюсь.