Канцелярский наблюдатель сжал губы, но промолчал.

Перед отъездом Евсей подошел ко мне отдельно. В руках он держал узкую полоску кожи с привязанным к ней маленьким костяным свистком.

— Это не улика, — сказал он сразу, косясь на Ратибора. — Это старый домовой знак. Господин Яромир детям давал, когда на лед водил. Если под берегом пойдете, свистните один раз у старой сушильни. Дом услышит. Может, и лед тоже.

Я взяла свисток.

Он был потертый, простой, без драгоценностей. На боку ножом вырезана маленькая буква Д. Детская, кривая.

Дарина.

— Спасибо.

Евсей смотрел на меня долго.

— Госпожа другая стала.

Я не нашла слов.

Старик кивнул, будто и не ждал ответа.

— Но дом принял. Значит, и мне спорить нечего.

В этих словах было больше милости, чем в любом решении совета.

Я спрятала свисток во внутренний карман и вышла к саням.

Обратную дорогу выбрали длиннее. Сначала вдоль озера, потом через старый сосновый лес, затем к каменному перевалу. Так путь прибавлял почти час, зато шел по открытым участкам, где сложнее устроить засаду.

Так сказал Тихон.

Я ему поверила бы охотнее, если бы снег не начал снова густеть.

В первых санях ехали я, Радана и Буревой. Вторые везли писарей и Ратибора. Аскольд снова держался верхом рядом, Тихон вел переднюю тройку стражников, еще двое замыкали выезд.

Первые полчаса ничего не происходило.

И именно поэтому напряжение становилось сильнее.

Я сидела, прижав к себе меховую накидку, и пыталась не смотреть каждую минуту на окно. В голове шел сухой, почти судебный подсчет.

Кто знал маршрут? Мы, люди Ладожского дома, Ратибор, писари, стража. Кто мог сообщить? Любой с доступом к двору. Кто выиграет от нападения? Тот, кому нужно забрать письмо и пластину до возвращения в крепость. Кто знает, что тубус у Ратибора не главное? Пока только мы с Аскольдом, Тихоном, Буревым, Раданой и Милорадовым писарем, если он сообразил.

Значит, если нападут на тубус, источник не в нашей последней договоренности.

Если нападут на меня или Буревого — хуже.

— Вы опять считаете людей вместо того, чтобы отдыхать, — сказала Радана.

— Да.

— И как результат?

— Слишком много неизвестных.

Буревой, сидевший напротив, открыл один глаз.

— В дороге всегда два известных: лошадь споткнется в худшем месте, а предатель выберет момент, когда все решили, что пронесло.

— Утешительно.

— Я не для утешения родился.

Сани дернулись на ухабе. Я схватилась за боковую ручку. Печать на запястье отозвалась коротким теплом: Аскольд подъехал ближе к окну.

— Все в порядке? — спросил он снаружи.

— Да.

— Дорога хуже дальше. Держитесь.

— Уже держусь.

Он задержался на секунду, потом снова отъехал вперед.

Радана смотрела на меня слишком внимательно.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо человека, который хочет сказать неприятную правду.

— У меня всегда такое лицо.

— Радана.

Она вздохнула.

— Отклик стал ровнее. Это хорошо для печати. Плохо для вашего упрямого желания считать, что тело вообще ни при чем.

— Я не считаю, что ни при чем. Я считаю, что тело не имеет права решать за меня.

— Тогда вы правильно считаете.

— Но?

— Но иногда тело быстрее понимает, кто рядом опасен, а кто удерживает край. Не путайте это с любовью. Но и не отбрасывайте как болезнь.

Я отвернулась к окну.

За стеклом лес стал плотнее. Сосны стояли близко к дороге, ветки под снегом опускались низко, образуя темные проходы между стволами. Дорогу здесь чистили недавно. Слишком недавно: на срезах веток снег не успел лечь ровно.

Я выпрямилась.

— Стойте.

Буревой открыл оба глаза.

— Что?

Я ударила ладонью по стенке саней.

— Стойте!

Снаружи Аскольд отреагировал мгновенно.

— Остановить!

Возница натянул поводья. Лошади фыркнули, полозья скрипнули по насту. Вторая упряжка за нами начала тормозить, но не успела полностью остановиться.

Первый болт ударил в дерево над дорогой.

Второй вонзился в бок саней.

Третий попал в шею лошади из задней упряжки.

Животное вскрикнуло, встало на дыбы, сани дернуло в сторону. Ратибор закричал. Писари посыпались на снег вместе с бумагами и дорожными мешками.

— Вниз! — рявкнул Аскольд.

На этот раз я не спорила.